Продолжение рассказа "Ах, этот Новый год!
Глава 13
Утром Наумов-старший уже звонил в клинику
— Здравствуйте, это Аладимир Наумов. Как себя чувствует мой сын? — голос звучал твёрдо, но в нём угадывалась едва сдерживаемая тревога.
На том конце провода послышался спокойный, профессионально выверенный голос медсестры:— Ночь прошла спокойно, температура нормальная, состояние удовлетворительное. Большего пока сказать не можем — нужно время.
Жена, стоявшая рядом, прикрыла глаза. - Удовлетворительное — это ведь не «хорошее», но и не «тяжёлое».
Каждое слово теперь приобретало особый вес, каждый оттенок интонации казался значимым. Александр медленно положил трубку. Его лицо, обычно такое уверенное и собранное, сейчас выдавало внутреннюю бурю. Он провёл рукой по волосам, словно пытаясь собрать мысли в кучу.
– Я поеду, они пропустят меня к нему, и я на него посмотрю, иначе не смогу даже работать.
– Позвони мне.
Он сразу поднялся в кабинет врача
– Доброе утро!
– Доброе, Александр Владимирович!
– Я могу увидеть сына?
Врач понимала, что если сейчас откажет, он все равно добьется своего
– Журавлеву будете звонить?
– А надо?
– У вас пять минут
– Спасибо.
Сын не спал и с улыбкой встретил отца – Доброе утро, сынок!
– Привет.
– Как ты себя чувствуешь?
– Пап, как после операции. Неплохо. Как дома?
– Дома все хорошо.
– Как там Пьер без меня? – и отец заплакал
– Ты чего, пап? С ним что-то случилось?
– Нет, сынок, к тебе вернулась память.
—_ Память – пробуя на вкус это словно, повторил сын – Да, я все вспомнил, пап.
– Тише, тише. Лежи спокойно, тебе нельзя так резко двигаться.
- Привет маме. Сестра улетела?
– Да, но не нравится ей там.
- Пап, Пьера под окно мне приведи, когда я смогу вставать
– Хорошо, я рад, что ты выздоравливаешь – и, поцеловав парня в щеку, вышел из палаты.
С Пьером они были неразлучны вот уже три года. Всё началось в тот промозглый октябрьский вечер, когда Андрей возвращался из командировки. Дорога тянулась через безлюдную лесополосу — ни кафе, ни заправок, только монотонный гул мотора и мелькание придорожных деревьев в тусклом свете фар.
Он уже собирался включить навигатор, чтобы поскорее выбраться на магистраль, как вдруг заметил нечто странное у обочины. Притормозив, Андрей вышел из машины и в свете фар разглядел породистого пса, привязанного к старому дубу. Животное едва держалось на ногах: шерсть свалялась, бока ввалились, глаза потухли от безысходности. Судя по обрывку поводка и грязному ошейнику, пса попросту бросили. Андрей не смог проехать мимо. Развязав дрожащего от холода пса, он усадил его на заднее сиденье, накрыл пледом и включил обогрев. По пути в город останавливался трижды: покупал воду, тёплую кашу. В ветклинике врач покачал головой:
— Голодал не меньше недели. Обезвоживание, стресс, но в целом — крепкий парень.
Пьер постепенно оживал. Первые дни прятался под кроватью, вздрагивал от резких звуков, но уже через месяц превратился в преданного друга. Он встречал хозяина у двери, спал, прижавшись к его ноге, и будто чувствовал, когда Андрею было тяжело: тогда ложился рядом, клал морду на колени и смотрел так, что становилось теплее на душе. Их утро начиналось в 6:30. Пьер, будто заведённый, будил Андрея лёгким тычком в плечо. Потом — прогулка в парке, где пёс, наконец, мог вволю набегаться, а вечером — совместный просмотр фильмов. Пьер обожал комедии: заливисто лаял на смешные сцены и требовательно тыкался носом в ладонь, если Андрей отвлекался на телефон.
Он впервые осознал: это не просто собака — это семья. Год назад Пьер заболел. Ветеринар диагностировал панкреатит и строго предупредил:
— Диета, покой, ежедневные уколы. Андрей ухаживал за ним как за ребенком. Готовил овсянку на воде, мерил температуру, колол лекарства. По ночам просыпался от малейшего шороха, проверял, дышит ли пёс. Пьер, обычно неугомонный, лежал тихо, только глаза просили: «Не оставляй меня». Через две недели кризис миновал, но эти дни навсегда изменили их отношения. Они стали не просто хозяином и питомцем — они стали друзьями.
Сегодня Пьер — статный, ухоженный пёс с блестящей шерстью и озорным взглядом. Он знает десятки команд, обожает возить в зубах пакет из магазина и ревниво охраняет диван, на котором любил сидеть Андрей. Но главное — он по-прежнему смотрит на Андрея так, словно тот спас его не три года назад, а только что. Андрей часто думал: кто кого на самом деле спас? Ведь в тот октябрьский вечер, когда он развернул машину к обочине, он спас не только собаку. Он спас себя, от будничной рутины, от ощущения, что жизнь проходит мимо, от тоски по девушке, с которой расстался.
Пьер скучал по Андрею, скулил и не понимал, что он сделал плохого, что его друг ушел от него. Но как же он будет счастлив, когда через пять дней услышит голос хозяина по телефону
– Пьер, дорогой я скучаю.
Узнав голос Андрея, собаченция так разнервничалась, что Владимир едва его успокоил.
- Андрей, больше не будем проводить такие эксперименты. Он чуть полдома не снес.
Андрей смеялся, он тоже скучал по своему другу. Теперь, когда к нему вернулась память, он в деталях вспомнил ту встречу с Зубовым, словно кадр за кадром прокручивалась перед глазами сцена, потом с теми амбалами, о которых чуть не сломал кулаки, кулаки стучали по чужим рёбрам, по чужим скулам, но удары словно растворялись в плотной массе их тел. Он чувствовал, как трескается кожа на пальцах, как боль простреливает запястья, но не останавливался. Пока не упал, от удара по голове. Пока не понял, что больше не может.
Память возвращалась не кусками, а цельными сценами — яркими, детализированными, невыносимо реальными. Но среди всего этого хаоса было одно светлое пятно. Девушка. Да, та самая — хорошенькая, с мягкими чертами лица и тихим голосом, который будто сглаживал острые углы его реальности. Она приходила к нему в клинику. Каждый день — или почти каждый. Приносила пироги, тёплые, ещё чуть влажные внутри, с начинкой из яблок и корицы. Ставила тарелку на тумбочку, садилась рядом и спрашивала:— Хочешь, я почитаю?
Он кивал. Не потому, что действительно хотел слушать, а потому, что её голос успокаивал. Она брала книгу — всегда разную: то старый роман, то сборник стихов, то какую-то лёгкую повесть — и начинала читать. Медленно, вдумчиво, иногда останавливаясь, чтобы уточнить, всё ли ему понятно. А он смотрел на неё и думал - Только не уходи.
Ведь, кроме нее он тогда никого не знал, она была самым близким человеком. Эти слова не звучали вслух, но она, кажется, их чувствовала. Потому что задерживалась дольше, чем положено, потому что иногда, закрывая книгу, просто сидела рядом, держа его за руку.
— Ты поправишься, — говорила она. — Обязательно.
И он верил. Не врачам, не анализам, не прогнозам — ей. Потому что в её глазах было что то, чего не хватало всему остальному миру: искренность. Без масок, без скрытых смыслов.
Теперь, вспоминая её, он ощущал странную смесь благодарности и тревоги. Благодарности — за то, что она была. Тревоги — за то, что он не знал, найдет ли ее, но он обязательно попробует.