Наступил вечер. В окнах домов напротив загорелись желтые квадраты света, превращая улицу в подобие старой перфокарты. Мы всё не могли подняться со скамейки - беседа в саду Анны Франк не отпускала. Я чувствовал: мы подошли к самому честному моменту.
- Не платили совсем? - спросил я, разглядывая дно бокала.
- Совсем, - спокойно ответил он. - Безденежье на заводе стало чем-то вроде климата: к нему не привыкаешь, но учишься жить в постоянном холоде.
- И что говорило руководство?
- Руководство хранило величественное молчание богов. Но в каждом отделе жил свой «пророк» - человек, который через куму в бухгалтерии «точно знал», что деньги придут в пятницу.
- И?
- Конечно, ничего не приходило. Но людям была жизненно необходима эта ложь. Без неё механизм окончательно бы заржавел.
Он усмехнулся и продолжил:
- Удивительно другое. Когда крохи зарплаты всё же падали на карточки - раз в квартал, как чудо, - завод на пару часов превращался в утопию.
Враги обнимались, незнакомцы бежали в ближайший кабак. В тот момент я сделал первую заметку в свой ментальный блокнот: если день зарплаты для сотрудников - национальный праздник, значит, компания смертельно больна. В здоровом бизнесе это событие должно быть таким же скучным и незаметным, как оплата коммуналки.
- Логично, - кивнул я.
- А второй симптом агонии - корпоративы.
Мой собеседник наклонил бокал, глядя на игру света в вине. - В моей жизни их было много: роскошные на банановых плантациях, бесшабашные в алкогольных компаниях. Но первый... первый был уникален. Он был платным. И обязательным.
Я поперхнулся:
- Платным? При нулевой-то зарплате?
- Входной билет стоил половину моего оклада, которого я еще не видел. Прогул приравнивался к государственной измене - проявлению фатальной нелояльности. Я занял денег у университетских друзей, чтобы просто попасть в зал. Представляешь? Брать в долг, чтобы посмотреть на коллег в неформальной обстановке.
Он вздохнул, вспоминая.
- Я готовился как к первому свиданию. Начистил туфли до зеркального блеска, выбрал лучший костюм. Наивно верил: там, под музыку, «штурманы» наконец примут меня в свою закрытую касту.
Двери старенького ДК распахнулись. Внутри пахло пылью, прошлым веком и дешевым дезодорантом. Пожелтевшие плакаты, искусственные елки, хрипящие колонки. А в центре - стол, накрытый колючей, как наждак, скатертью. Вместо изысканной посуды на ней лежали алюминиевые подносы из заводской столовой, заставленные тарелочками с нехитрой снедью.
Я пристроился к группе таких же растерянных молодых инженеров. Мы взяли по фрукту и отошли к окну. И тут я почувствовал это - напряжение. Воздух в зале был сухим и ломким, как старое стекло. Никто не смеялся. Каждый стоял строго напротив «своего» подноса, вцепившись в него взглядом. Это не был праздник, это была засада.
Вошел генеральный директор. Короткая речь о великом будущем, «поднимем бокалы», дежурная улыбка - и он поспешно удалился.
- А дальше? - я подался вперед.
- А дальше зал взорвался. Но не радостными криками, а первобытным инстинктом. Едва дверь за директором закрылась, сотни рук метнулись к столу. Люди хватали подносы целиком. Не тарелки, не бутерброды - подносы! Один запоздавший сотрудник, не глядя мне в глаза, просто переложил банан с моей тарелки к себе в «добычу» и рванул к выходу.
Мы выглянули в окно. Картина была эпическая: солидные инженеры в пальто, озираясь, грузили подносы с едой в багажники машин и мгновенно давили на газ. Через десять минут в зале остались только мы - три вчерашних студента - и пустой стол со следами «набега».
Из тени вышел старенький охранник, звякнул ключами и тихо спросил:
- Ну что, молодые люди? Танцевать будете или мне свет тушить?
Турбинный завод умел преподносить уроки. Корпоратив был закончен, так и не начавшись.