Неделю спустя мы встретились снова. Прошли мимо Отеля-де-Виль и вышли на набережную. Застыв у ограждения, мы молча наблюдали, как строительные краны бережно ощупывают раны Собора Парижской Богоматери. Восстановление вечности - процесс неспешный.
- Почему они хватали эти подносы и бежали? - этот вопрос не давал мне покоя всю неделю. - Это же дико. Взрослые люди, инженеры… Это же почти физический позор.
Мне, еще не битому жизнью, было искренне непонятно, как можно так мелко «осыпаться».
- «Накорми их сначала, а потом и спрашивай с них добродетели», - тихо процитировал мой собеседник Достоевского. - Какого благородства ты ждал от людей, чей быт превратился в бесконечную битву за выживание? Голод и нищета стирают социальные надстройки быстрее, чем кислота - ржавчину.
- Но ты ведь оставался там. Не ушел сразу, - заметил я, возможно, резче, чем следовало.
- Оставался, - он кивнул, и в этом кивке не было оправдания.
Легко судить о прошлом с высоты прожитых катастроф. «Я бы так никогда не поступил», - скажет строгий слушатель. Но нельзя измерять пульс двадцатилетнего парня линейкой сорокалетнего мужчины.
Мы спустились к памятнику Генриху IV и сели на траву у самой воды. Вокруг, почти неразличимые в сумерках, сидели студенты Сорбонны - пили вино и негромко обсуждали будущее, которое казалось им бесконечным.
- Давай я расскажу тебе финал истории про завод турбин, - предложил он. - О том, как мы пытались оцифровать хаос.
На любом машиностроительном гиганте чертежи - это святые мощи. Завод полтора века выпускал турбины, и за каждым узлом стоял труд тысяч инженеров. Найти что-то в этом бумажном море было сродни поиску жемчужины в сточной канаве. И мы решили совершить революцию.
- Оцифровать всё? - догадался я.
- Именно. Нанять армию студентов, вытащить пыльные папки из подвалов и загнать полтораста лет истории в один сервер. Чтобы нужная схема являлась по первому клику, как джинн из бутылки. Грандиозный план!
Полгода работа не затихала ни на день. Сканеры гудели, папки рассыпались в прах под руками студентов, база данных пухла от чертежей. И когда последняя страница была сохранена, руководство приняло логичное и беспощадное решение: бумажный архив утилизировать.
- В мусорку? - я не поверил ушам. - Но зачем?
- Архив занимал площади. А площади - это деньги. Зачем хранить рудименты старого мира, когда у нас есть «цифра»?
И работа закипела снова, но уже с другим настроением. Мы снимали со стеллажей папки, покрытые пылью десятилетий. Внутри был не просто технический расчет - там была магия. Калька, почти прозрачная, исписанная чернилами. Размашистый, каллиграфический почерк людей, которые видели в чертеже произведение искусства. Каждая заглавная буква - шедевр, каждый пояснительный текст - послание из времен, когда инженер был аристократом духа.
Мы выбрасывали их в контейнеры, чувствуя себя мародерами на кладбище собственной профессии. Предателями инженерного братства. Контейнеры увозили на полигон, и стеллажи пустели, обнажая серые, холодные стены. Проект был признан успешным.
А через месяц сгорел основной сервер. И резервный - тоже, потому что «гении» айти-департамента хранили его на том же носителе. Завод онемел. Без чертежей гигант превратился в груду мертвого железа.
И тогда те самые молодые инженеры, что недавно швыряли кальку в грязь, отправились на мусорный полигон. Это было библейское зрелище: люди в костюмах бродили по свалке, выкапывая папки из-под очисток и хлама. Теперь к этим грязным, мятым листкам относились с нежностью, которой не удостаивали живых людей. Их бережно очищали, разглаживали и расставляли по полочкам, как величайшую святыню.
Я хотел было вставить комментарий про закон Мерфи, про отсутствие здравого смысла, но мой собеседник сидел так неподвижно, так внимательно глядя на реку, что слова застряли в горле. Все мои замечания казались слишком шумными и мелкими.
Я просто выдохнул и, подражая ему, уставился на воды Сены. Иногда тишина - это единственный правильный чертеж жизни. Особенно когда перед тобой течет река, видевшая гораздо больше крушений, чем любой архив.