Документы лежали в папке уже десять лет. Вера иногда доставала их — просто чтобы убедиться, что они настоящие. Свидетельство о собственности. Договор купли-продажи. Кадастровый паспорт. Всё на её имя. И ни одна живая душа об этом не знала.
Сегодня она достала папку снова. Провела пальцем по своей фамилии в графе «Собственник» и улыбнулась. Пора.
Утро на даче началось как обычно — с позы, которую в приличных йога-студиях называют «собака мордой вниз», а в садовых товариществах средней полосы — «выходные удались». Солнце пекло спину через тонкую футболку, пот заливал глаза, а перед носом маячил бесконечный ряд сорняков. Сныть — это не трава. Это биологическое оружие, которое невозможно победить, можно только договориться о временном перемирии.
— Верка! Ты чего там застыла? — раздался командирский голос Надежды Ивановны с веранды. — Грядка сама себя не прополет. Я уже две банки огурцов закатала, пока ты там гимнастикой занимаешься.
Вера выпрямилась, хрустнув поясницей. Ей было сорок семь, она работала главным бухгалтером в крупной логистической компании, руководила отделом из пятнадцати человек, но здесь, на этих шести сотках, превращалась в безмолвную рабочую силу. В крепостную девку Верку.
— Иду, Надежда Ивановна, — отозвалась она, вытирая лоб тыльной стороной грязной перчатки. — Спину просто прихватило.
— Спину у неё прихватило... — проворчала свекровь, не понижая голоса, так что слышно было даже соседям. — Молодая ещё на здоровье жаловаться. Вон у Петровых невестка — и работает, и троих детей растит, и огород у них как картинка. А у нас? Срамота, а не морковь.
Сергей, муж Веры, сидел на крылечке и меланхолично ковырял отвёрткой в старом радиоприёмнике. Он предпочитал стратегию опоссума: притвориться мёртвым или глухим, пока мама не переключится на другую жертву.
Обед на даче — это отдельный ритуал. Надежда Ивановна накрывала на стол с видом благодетельницы, раздающей гуманитарную помощь голодающим. На столе дымилась картошка — прошлогодняя, сладковатая, — стояла миска с салатом и те самые закатанные огурцы.
— Соли мало, — заявил свёкор, Пётр Ильич, хрустнув огурцом.
— Ешь, что дают, — отрезала Надежда Ивановна. — Ишь, барин. Соли ему мало. Соль нынче денег стоит. Кстати, Вера, ты когда в город поедешь, купи мешок сахара. Я тут посчитала — на варенье не хватает. И крышки. Только не те дешёвые, что в прошлый раз, а нормальные, винтовые.
Вера молча жевала картошку. Она прекрасно помнила «те дешёвые» крышки — самые дорогие, немецкие, которые она специально заказывала, чтобы у свекрови банки не взрывались. Но спорить было бесполезно. В мире Надежды Ивановны всё, что покупала невестка, было «дрянью», а всё, что вырастало на грядках благодаря труду невестки, было «маминой заслугой».
— Мам, мы же на прошлой неделе привезли десять килограммов сахара, — подал голос Сергей.
— И где он? — всплеснула руками свекровь. — Улетел! Я же для вас стараюсь. Зимой кто будет варенье ложками есть? Внуки! Кстати, где они?
— На речке с местными ребятами, — буркнул Сергей.
— Ох, распустили вы их. Труда не знают. Я в их возрасте уже корову доила, — завела любимую пластинку Надежда Ивановна. — А эти только в телефонах сидеть горазды. Вера, ты бы их приучала к земле.
— Они на каникулах, Надежда Ивановна. Пусть отдыхают.
— Отдыхают... — передразнила свекровь. — Потом вырастут белоручками, как ты. Ни грядку вскопать, ни банку закатать по-человечески.
Вера сжала вилку так, что побелели пальцы.
Белоручка. Это она-то, которая в конце девяностых, совсем молодая, челночила с баулами, чтобы Сергей мог доучиться в институте? Она, которая потом, когда встала на ноги, помогла им купить первую машину? Она, которая оплатила операцию Петру Ильичу три года назад, когда у того сердце прихватило?
Но она промолчала. Привычка. Дурная интеллигентская привычка худой мир ценить больше доброй ссоры.
Середина июля выдалась жаркой. Клубника в этом году уродилась на славу — крупная, тёмно-бордовая, сладкая как мёд. Вера всё утро ползала между кустами, обрезая усы и подкладывая солому, чтобы ягоды не гнили на земле.
К обеду прибежали дети — двенадцатилетние двойняшки, Артём и Лиза.
— Мам, можно клубники? — закричала Лиза, протягивая руку к большой миске, которую Надежда Ивановна только что наполнила с горкой.
— А ну не трогай! — рявкнула бабушка, шлёпнув внучку по руке.
Лиза отдёрнула ладонь, глаза наполнились слезами.
— За что, ба?
— За то! — Надежда Ивановна встала грудью на защиту урожая. — Вы её поливали? Вы её пололи? Нет! Мать ваша тоже через пень-колоду работала, половину кустов сорняками зарастила.
— Надежда Ивановна, — Вера вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Голос её предательски дрогнул. — Это же дети. Пусть поедят. Ягод много.
— Много? — свекровь аж задохнулась от возмущения. — Это тебе много! А мне нужно варенье варить. Компоты закрывать. И вообще, я договорилась с соседкой, с тётей Валей, — она ведро купит. Лишняя копейка не помешает, раз уж вы, богатеи, матери на забор добавить не можете.
Это был удар ниже пояса. Тема забора муссировалась уже третий год. Надежда Ивановна хотела монументальное сооружение из профнастила, чтобы «как у людей», и чтобы ни одна живая душа не видела, что она делает на участке. Вера предлагала оплатить материалы и работу, но каждый раз свекровь находила причину отказаться: то цвет не тот, то бригада ей не нравится, то «время неподходящее». На самом деле ей просто хотелось иметь повод для упрёков.
— Мы же предлагали деньги, — тихо сказал Сергей, выглянув из-за газеты.
— Предлагали они... Подачки ваши мне не нужны! Я сама заработаю. Продам ягоду — и заработаю. А вы идите вон крыжовник собирать, он всё равно кислый, никто не купит.
Дети обиженно засопели и ушли в дом. Вера смотрела на миску с клубникой, на красное лицо свекрови, на ссутулившегося мужа.
Внутри что-то щёлкнуло. Тихо так, как переключатель на счётчике, когда выбивает пробки.
Вечером, когда старики улеглись смотреть сериал, Вера села на веранде с ноутбуком. Сергей пристроился рядом с чашкой чая.
— Вер, ну не заводись, — начал он примирительно. — Ты же знаешь маму. У неё характер такой. Возраст.
— Возраст, Серёжа, — это когда забываешь, где очки положил, — Вера не отрывала глаз от экрана. — А когда родным внукам ягоды жалко — это не возраст. Это скупость.
— Ну зачем ты так... Она же для нас старается. Запасы делает.
— Для нас? — Вера развернула ноутбук к мужу. — Смотри. Это таблица расходов за последние пять лет. Я веду её для себя.
Сергей близоруко прищурился.
— Навоз — пятнадцать тысяч. Теплица — сорок тысяч. Насос глубинный — двадцать пять тысяч. Ремонт крыши — сто двадцать тысяч. Семена, удобрения, инвентарь... Итого?
Сергей посмотрел на итоговую цифру и присвистнул.
— Полмиллиона? Да ладно.
— Пятьсот сорок тысяч рублей, Сергей. Это только прямые расходы. Без бензина, без продуктов, которые мы привозим каждую неделю. И без стоимости моего труда. Если бы я нанимала человека полоть грядки по рыночной цене — там была бы совсем другая сумма.
— Ну мы же семья... — неуверенно протянул муж. — Дача общая. Родители нам её потом оставят.
— Оставят? — Вера горько усмехнулась. — Ты уверен? Твоя мама вчера по телефону говорила сестре, что подумывает переписать участок на племянника из Саратова, потому что «он парень рукастый, а Серёжка — размазня».
Сергей поперхнулся чаем.
— Быть не может.
— Может, Серёжа. Ещё как может.
Вера захлопнула ноутбук. Она не стала говорить мужу главного. Того самого, что хранила как козырной туз в рукаве уже десять лет.
Август наступил внезапно, принеся с собой холодные ночи и запах антоновки. Напряжение на даче росло пропорционально размеру кабачков, которые Надежда Ивановна подкладывала Вере в сумку с маниакальным упорством.
Развязка наступила в последние выходные месяца.
— Так, — Надежда Ивановна встала в дверях кухни, упёрши руки в бока. — В следующие выходные копаем картошку. Всем быть. Отгулы, больничные — не принимаются.
— Мам, у нас не получится, — осторожно начал Сергей. — У Лизы соревнования по танцам, мы обещали быть. И у Веры квартальный отчёт.
Лицо свекрови налилось нездоровой краснотой.
— Танцы? Отчёт? — она перешла на ультразвук. — То есть как есть картошечку зимой — так все первые с ложкой! А как работать — так у вас танцы?
— Мы купим картошку, Надежда Ивановна, — устало сказала Вера. — Сейчас на рынке мешок недорого стоит. Зачем надрываться?
— Купят они! — взвизгнула свекровь. — В магазинной сплошная химия! А тут своя, родная, без нитратов! В общем, так. Не приедете копать — ни одной картофелины не получите! И банок не дам! Сами ешьте свою химию из супермаркета! И на дачу можете вообще не приезжать, раз вам мать не нужна!
Она театрально схватилась за сердце и рухнула на стул, ожидая привычной реакции: испуга, извинений, обещаний приехать хоть ночью.
Но Вера молчала. Она спокойно допила кофе, встала и пошла к своей сумке.
— Ты куда? — не поняла манёвра свекровь. — Я кому говорю? Плохо мне! Валидол неси!
Вера вернулась с плотной пластиковой папкой.
— Валидол, Надежда Ивановна, вам не поможет. Тут другое лекарство нужно. От жадности.
Она положила папку на стол перед свекровью и мужем.
— Что это? — насторожился Пётр Ильич, отрываясь от кроссворда.
— Документы, — Вера открыла папку. — Посмотрите внимательно. Свидетельство о государственной регистрации права. Договор купли-продажи земельного участка с жилым домом. Кадастровый паспорт объекта недвижимости.
Надежда Ивановна подслеповато щурилась, глядя на бумаги.
— Ну и что? Это на дом...
— Читайте, на кого оформлено право собственности. Графа «Правообладатель».
Сергей наклонился над столом и прочитал вслух:
— Смирнова Вера Николаевна.
Повисла тишина. Такая звонкая, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.
— Это какая Вера? — глупо спросила свекровь. — Ты, что ли?
— Я, Надежда Ивановна. Я. Помните, десять лет назад, когда вы говорили, что старая дача разваливается и вам нужен нормальный участок? Сергей тогда был без работы, у вас накоплений не было. Кто дал деньги?
— Ну... так мы думали... это общие... семейные... — забормотал Пётр Ильич.
— Вы думали, что деньги дал Сергей. А он постеснялся сказать, что взял их у меня. Из моего наследства от бабушки. Миллион двести тысяч рублей — тогда это были хорошие деньги за участок с домом. И оформили мы всё сразу на меня как на покупателя. Сергей просил молчать, чтобы вашу гордость не задеть. «Мама расстроится, если узнает, что в доме хозяйка — невестка».
Вера перевела взгляд на мужа. Тот сидел красный как рак и разглядывал клеёнку.
— Я молчала десять лет. Терпела ваши указания, где мне сажать петрушку на моей собственной земле. Слушала, что я криворукая. Платила за каждый гвоздь. Но когда вы пожалели моим детям ягод с кустов, которые я купила и посадила... Всё. Терпение лопнуло.
— Да как ты смеешь! — взвилась Надежда Ивановна, к которой вернулся дар речи. — Ты! Мы тут душу вкладывали! Мы... мы удобряли!
— А я финансировала, — жёстко перебила Вера. — В общем, так. Картошку копайте сами, если хотите. Забирайте урожай — я не жадная. Но чтобы к следующим выходным здесь вас не было. Забирайте свои вещи, банки, старые половики — всё. Я, как собственник, расторгаю с вами устное соглашение о безвозмездном пользовании.
— Ты нас выгоняешь? — ахнул Пётр Ильич. — Родных родителей? Серёжа, скажи ей!
Сергей поднял голову. Посмотрел на мать, потом на жену. В глазах Веры была такая сталь, что о неё можно было точить ножи.
— Мам, пап... — выдавил он. — Вера права. Это её дом. Её участок. Юридически. И... вы правда перегнули с картошкой. И с клубникой перегнули. Со всем перегнули.
Неделя пролетела в суматохе. Вера взяла несколько дней в счёт отпуска. Телефон разрывался от звонков: звонила свекровь — проклинала, звонил свёкор — давил на жалость, звонила золовка из Твери — обзывала нехорошими словами, звонили какие-то дальние родственники, которых Вера видела один раз на свадьбе.
Вера просто заблокировала все номера.
В пятницу утром к воротам дачного товарищества подъехал грузовик со стройматериалами и бригада рабочих. Следом — машина Веры.
— Ребята, задача простая, — сказала она прорабу. — Старый забор — демонтировать. Ставим новый, двухметровый, сплошной. Замки на доме и калитке меняем. В доме — вынести весь оставшийся чужой скарб в сарай. Стены готовим под покраску.
— Сделаем, хозяйка, — кивнул прораб.
Вера ходила по участку и чувствовала странную лёгкость. Словно с плеч сняли рюкзак с кирпичами. Она выкорчевала тот самый куст крыжовника, который ненавидела — колючий и кислый, но свекровь запрещала его трогать, потому что «его ещё моя мама сажала». На его место Вера мысленно поставила шезлонг.
— Мам, а бабушка не приедет? — опасливо спросила Лиза, помогая собирать в мешки старые тряпки.
— Не приедет, дочь. У бабушки теперь своя жизнь. А у нас — своя.
В субботу утром у новых ворот — красивых, шоколадного цвета, а не ржаво-зелёных, как стояли раньше, — затормозила старенькая «Лада» свёкра.
Надежда Ивановна выскочила из машины, готовая к штурму. Она была вооружена пустыми мешками и боевым настроем.
— Это что такое?! — закричала она, дёргая ручку запертой калитки. — Открывайте! Полицию вызову! Самоуправство!
За забором было тихо. Слышалось только пение птиц и шкворчание мяса на углях.
— Вера! Сергей! — колотила кулаком в профнастил свекровь. — Я знаю, что вы там! У нас там картошка! И чеснок озимый!
В калитке открылось маленькое окошко. Оттуда выглянул незнакомый мужчина в строительной робе, жующий бутерброд.
— Чего шумите, женщина?
— Ты кто такой?! Где хозяева?!
— Хозяйка занята, отдыхает. А я тут забор крашу. Велено никого не пускать.
— Я мать хозяина!
— Мать хозяина — это одно, а собственник — это другое. Собственник распорядилась: посторонним вход воспрещён. Частная собственность.
Надежда Ивановна задохнулась. Она попыталась заглянуть в щель, но забор был сплошным, качественным, без единого просвета.
— Картошка... — прошептала она, теряя боевой запал. — Там же много её...
— А, картошка, — мужчина исчез и через минуту выставил за ворота два тяжёлых мешка. — Хозяйка велела передать. Сказала, часть урожая рабочим отдала за работу, им семьи кормить. А это вам. На двоих, говорит, до весны хватит с запасом.
Надежда Ивановна стояла у закрытых ворот, глядя на два мешка картошки. Рядом топтался Пётр Ильич.
— Поехали, Надя, — тихо сказал он. — Не откроют.
За забором, на зелёной лужайке, Вера переворачивала шампуры. Рядом Сергей разливал вино по бокалам. Он выглядел виноватым, но удивительно спокойным.
— Думаешь, уедут? — спросил он.
— Уедут, — Вера сняла кусочек мяса, подула на него и отправила в рот. — Куда денутся.
Она посмотрела на свои руки. Маникюр был испорчен, но это был последний раз. Больше никаких «битв за урожай». Никаких отчётов за сахар. Никакого страха услышать, что она плохая хозяйка.
— Вкусно? — спросила Лиза, подбегая с тарелкой.
— Очень, — улыбнулась Вера. — Самый вкусный шашлык в моей жизни.
Впервые за десять лет она чувствовала себя на этой земле не гостьей, не прислугой, а хозяйкой. Настоящей. По документам и по праву.
За забором взревел мотор старой «Лады» и затих вдали.
Вера глубоко вздохнула, вдыхая запах дыма, жареного мяса и свободы.
— Серёж, — сказала она, глядя на мужа. — А давай в следующем году тут газон посеем? Весь огород. Оставим только зелень к шашлыку.
Сергей посмотрел на неё, потом на грядки, где ровными рядами стояла картошка — та самая, из-за которой всё началось.
— Давай, — махнул он рукой. — К чёрту её.
Вера рассмеялась. И этот смех, лёгкий и звонкий, поднялся высоко в августовское небо.