Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 47
Доктор Креспо после возвращения посмотрел на Пивовара и спросил:
– Так, в этом вопросе надо разобраться. Если женщины тут на первом месте, то мужчины типа слуги? Я правильно понимаю?
– Нет, у туарегов нет слуг. Мужчина здесь… как бы сказать… всегда несколько ниже по статусу, чем женщина. Не в быту, а в сакральном смысле.
– Блин, – выдохнул Рафаэль, – да это ж победивший феминизм в чистом виде…
Надя, услышав это, рассмеялась, её смех прозвучал звонко и немного дерзко в утренней тишине лагеря.
– Ты ещё не знаешь главного, Рафаэль… Тут всё гораздо глубже и сложнее. Это не борьба полов, не триумф феминизма, а естественный порядок вещей.
Полог палатки приподнялся, впустив нагревающийся снаружи воздух, и двое движущихся абсолютно бесшумно, словно тени, мужчин занесли две плетёные корзины с завтраком. Туареги были замотаны в грубую ткань индиго по самые глаза, оставляя открытым лишь тёмный, внимательный взгляд. Поставив свои ноши на песчаный пол, они молча, с привычной ловкостью, расстелили квадратный шерстяной ковёр с геометрическим узором.
Из глубины корзин, один за другим, появились глиняные чаши с дымящимся варёным мясом, пучки свежей зелени, плоские горячие лепёшки и два высоких кувшина с водой, по стенкам которых уже стекали капли конденсата. Закончив, оба туарега поднялись, почти синхронно кивнули головами – не столько в поклоне, сколько как знак завершения действия, – и так же молча выскользнули наружу, словно растворившись в ослепительном свете утра.
– Так, ребята, быстро едим, без раскачки, – вернула всех к делу Надежда. – У нас здесь почти десять раненых. Наша задача: осмотреть, перевязать, показать основы работы со стерильными повязками и одноразовыми шприцами. И желательно успеть уехать отсюда сегодня же, пока светит солнце.
Мясо в чаше оказалось немного жестковатым, волокнистым, но при этом невероятно ароматным и вкусным, оно буквально благоухало степными травами – полынью, чабрецом и чем-то ещё, неуловимым и горьковатым.
– Надь, а откуда у них тут, в песках, свежее мясо? – спросил Рафаэль, с аппетитом разминая в пальцах кусок лепёшки. – Холодильников-то на верблюдах не возят?
Надежда, смакуя небольшой кусочек мяса с зеленью, буркнула, не глядя на него:
– Холодильников нет. Зато есть козы. Живой запас. Одного-двух животных на всех вполне хватает. Зарежут – и сразу в котёл.
– Это коза? – уточнил Рафаэль, с новым интересом разглядывая содержимое своей чаши.
– Да, считай, дикая козлятина. Горная. Неприхотливая и быстрая. Ну вкусно же, чего там, жуй давай.
Быстро, почти торопливо закончив с завтраком, они собрали свои нехитрые вещи. Надежда, вытирая руки влажной салфеткой, кивнула в сторону Креспо.
– Рафаэль, выйди из палатки. Побудь снаружи минут пять.
– Зачем? – удивился тот.
– Чтобы они увидели, что мы приняли их пищу. Это важно. Они сами никогда не подойдут спросить. Принятие пищи у них – процедура почти священная, частная. А ты, – она похихикала, – мужчина. И, согласно их взгляду, субъект второго плана в этой драме. Но твоё присутствие как гостя – знак благодарности и уважения.
Рафаэль, пожав плечами, вышел из палатки. Утреннее солнце, огромное и медное, уже полностью оторвалось от горизонта, и его свет ударил в глаза, мгновенно превратив песок в ослепительное марево. В ушах, как предвестник наступающего зноя, начал нарастать тонкий, высокий звон. От группы мужчин, стоявших в тени у дальних шатров, отделилась одна темно-синяя фигура. Помедлив несколько секунд, туарег плавным, почти церемонным движением руки указал направление к той самой просторной палатке, где они находились накануне.
Туда, видимо, собрали всех оставшихся раненых. Всех, кто не смог уйти своим ходом. Их оказалось всего четверо: двое с аккуратно забинтованными резаными ранами и ранениями навылет, и тот самый, с контузией, который теперь сидел, прислонившись к опоре, с пустым, отсутствующим взглядом. Рафаэль, прикрыв ладонью глаза, медленно повернулся вокруг своей оси, вглядываясь в лагерь.
– А где же все остальные? Где те пять-шесть человек, которых мы вчера обрабатывали?
– Для туарега глубокая царапина – только царапина, – прозвучал спокойный голос у него за спиной. У входа в палатку, бесшумно как дух, возник Аббас. – Те, кто может держать оружие или вести верблюда, уже со своими семьями. Мы сами сменили им повязки, смазали раны верблюжьим жиром и целебными маслами. Всё хорошо. А этих, – он кивнул в сторону палатки, – я прошу вас посмотреть. Это мужчины, которые нуждаются в ваших знаниях.
Рафаэль с Надеждой занялись осмотром. Две сквозные раны были чистыми, без признаков нагноения, края начали стягиваться. Креспо сделал по уколу обезболивающего и антибиотика. Всё время рядом, не отходя ни на шаг, находился молодой туарег, его лицо, обрамлённое темным тагельмустом, было напряжено от внимания. Он жадно впитывал каждое движение: как доктор ломает головки ампул, как набирает прозрачную жидкость в шприц, как тщательно обрабатывает кожу спиртом перед уколом.
Поняв, что перед ним не просто наблюдатель, а потенциальный ученик, Рафаэль специально задержался, наглядно показав, как нужно выгонять пузырьки воздуха из шприца, подняв его иглой вверх и щёлкнув по цилиндру пальцем. Закончив, он поднял указательный палец – «Вот так, понял?». Туарег молча, но очень выразительно покивал тяжёлой головой. «Будем считать, что сигнал принят и расшифрован», – решил Креспо.
С остальными ранеными проблем не возникло. Закончив, он подошёл к молчаливо ожидавшему Аббасу.
– У ваших людей всё в порядке. Заживление идёт хорошо. Ваш юноша, – Раф кивнул в сторону «ученика», – кажется, понял, как делать инъекции. Я ему показал. Повторять нужно три дня, и обязательно обрабатывать края раны антисептиком. Лекарств у вас достаточно.
Аббас несколько мгновений молчал, его тёмные глаза изучали лицо Рафаэля. Затем он плавно повернул кисть руки с раскрытой ладонью ко входу в палатку. Жест был одновременно и приглашающим, и завершающим короткую беседу. Без слов.
Рафаэль, и следом за ним Надежда, вышли на открытое пространство. И тут же, словно из самого воздуха, возникла небольшая стайка женщин в белоснежных, струящихся платьях. Их головы и плечи были укутаны синими платками, но лица оставались открытыми – смуглыми, строгими и удивительно красивыми, оттенёнными тяжёлыми золотыми украшениями в ушах и на шее. Мягко, но настойчиво они окружили Надежду, склонив головы в почтительном, но не рабском поклоне, и жестами, лёгкими движениями полусогнутых рук стали указывать путь, уводя её вглубь лагеря.
– Не беспокойтесь за неё, – сказал Аббас, подойдя ближе. Его голос звучал чуть теплее обычного. – Для нашего народа вы теперь не просто проезжие гости. Вы оказали помощь, спасли наших людей от страданий. Так поступают только братья, дети одной матери-пустыни.
Он обернулся, и к нему сразу подошёл мужчина, держа в руках невысокий деревянный поднос, покрытый тонкой тканью. На нем лежал кинжал. Он был необычной, слегка изогнутой формы, напоминающей лист или ятаган в миниатюре.
– Прими, брат, наш подарок, – произнёс Аббас торжественно. – Это телек. Его выковали наши мастера много зим назад… из стали французских штыков и клинков, что остались в песках после великих битв.
Он молча поднял свою левую руку, откинул широкий рукав, и Рафаэль увидел, что на предплечье, ручкой вниз, в простых, но прочных кожаных ножнах висит точно такой же кинжал.
– Так носить – он не виден под одеждой. И выхватить его можно быстро и незаметно, – пояснил Аббас.
Креспо принял подарок в руки. Вес был ощутимым, сбалансированным. Клинок не блестел новизной – он был весь покрыт мелкими царапинами и потёртостями, рукоять, обмотанная тончайшими полосками выдубленной кожи, потемнела от времени и пота. Ножны были простыми, кожаными, но их кончик, как заметил Рафаэль, когда-то был украшен небольшим наконечником из тусклого, почерневшего золота.
– Спасибо, – тихо и несколько растерянно сказал врач, склоняя голову. Он чувствовал, что простого «спасибо» здесь катастрофически мало. – Я… очень рад был вам помочь. Это честь для меня.
Аббас в ответ чуть склонил голову, и этот лёгкий жест немедленно повторили все стоявшие рядом мужчины. Молчание стало знаком высшего признания.
– Аббас, мы оставляем вам почти все лекарства и перевязочные материалы, – продолжил Рафаэль, справляясь с волнением. – А если… если вдруг возникнут проблемы, у вас есть возможность связаться с нами? С базой?
Туарег молча, с едва уловимой усмешкой в глазах, указал пальцем на тощую мачту антенны, черневшую на фоне яркого неба. – Когда нам будет нужно, мы поговорим со своими братьями. И в Кидале тоже есть уши, чтобы слышать. Я сообщу о вашем отъезде. Вам пора собираться, – его голос снова стал деловым. – Скоро зной станет невыносимым даже для шакала.
К ним, размашисто ступая по песку, подошёл Пивовар.
– Рафаэль, там у нас в машине осталось три ящика питьевой воды. Два выгружаю, оставляем местным. Одного нам должно хватить, если без приключений – тут ехать около часа до выхода на трассу. – Он замолчал, заметив кинжал в руках Рафаэля. Брови спецназовца поползли вверх. – Ого, а это что за красота? Глянь-ка, – он присвистнул, – да это ж почти как у тебя дома, испанец! Настоящая реликвия.
Креспо широко улыбнулся.
– У нас это называется дага. Обоюдоострый кинжал длиной до шестидесяти сантиметров.
Между шатрами из верблюжьей шерсти, переливаясь на солнце белизной и синевой, двигалась стайка женщин. Их белые платья струились лёгкими складками, а синие платки, покрывавшие головы и плечи, казались кусочками вечернего неба, упавшими на землю. Все они были высокие, стройные, с царственными осанками – и лишь одна, самая молодая, едва доходила остальным до плеча. При виде этого контраста угрюмые лица туарегов вокруг озарились редкими, но искренними улыбками, а взгляды потеплели.
Из этой стайки к машине, перебирая босыми ногами по горячему песку, вышла Надежда. На ней было такое же белое платье, а через плечо был перекинут лёгкий синий шарф.
– Ну что, ребята, – объявила она, широко улыбаясь, – я теперь полноправная женщина из племени туарегов! Прошла обряд посвящения. Смотрите!
Она грациозно крутнулась вокруг себя, и воздух наполнился негромким, но отчётливым серебристым звоном. На её шее, поверх ткани, теперь лежало тяжёлое монисто – несколько рядов старинных серебряных подвесок и мелких монеток, а на запястьях браслеты из тёмного металла с чеканкой.
– Надя, да ты просто… супер в этом наряде! – не удержался Пивовар, его глаза округлились от искреннего восхищения. – Слушай, может, поедем прямо так на базу? Эффектно будет!
– А я так и собиралась, – с вызовом ответила Надежда, поправляя скользящий с плеча шарф. – Во-первых, не так жарко, ткань отличная, дышит. А во-вторых… да просто здорово себя чувствуешь! Словно другая.
Её взгляд встретился со взглядом Аббаса, стоявшего чуть поодаль. Его тёмные, всегда серьёзные глаза сейчас собрались мелкими лучиками у внешних уголков. Он улыбался – не широко, но очень искренне. И женщины позади него, наблюдавшие за сценой, тоже улыбались, одобрительно кивая своими покрытыми платками головами. Рафаэль, молча наблюдавший, наконец не выдержал и сказал тихо, но так, чтобы все слышали:
– Надя, тебе… правда очень идёт. Очень.
– Всё, пора в путь, – вернула всех к реальности Надежда, но в голосе ещё звенела беззаботная нота. Она обернулась к Аббасу, и выражение лица эпидемиолога стало серьёзным, деловым. – Вы тут, Аббас, практически на линии границы. Всё что угодно может случиться в этих песках. Давайте договоримся – оставаться на связи. Не будем теряться.
– Хорошо, – помедлив, сказал туарег, кивая. – У нас есть солнечные батареи и небольшой генератор на случай нужды. И, конечно, рация. Я знаю частоту, на которой работает ваша база.
– Отлично. Значит, договор такой: хоть один раз в три дня выходите в эфир, сообщайте, что у вас всё спокойно. Хотя бы пароль: «Песок чист». Договорились?
Аббас снова помедлил, его взгляд стал задумчивым, будто он взвешивал не столько слова, сколько само это непривычное чувство – чужую заботу.
– Да, договорились. Просто… нам это непривычно, – признался он наконец. – Французы, когда были здесь, никогда нами не интересовались. Лишь брали то, что им было нужно. А вам важно знать, как мы живём, здоровы ли наши дети. Для меня это… – он подобрал слово, – удивительно. Но приятно. Мне. И, думаю, всему нашему народу.
– Кроме того, Аббас, – сказал Пивовар, опершись на горячий борт «Рено», – наш, российский, Африканский корпус помогает республике Мали не только медициной. И в вопросах безопасности тоже. Вы недалеко от границы, тут могут быть… незваные гости. Разные. Если случится что-то серьёзное, вы должны немедленно сообщить. И мы приедем на помощь. Быстро.
Аббас задумался, его взгляд ушёл куда-то вдаль, за цепь рыжих дюн.
– Большое спасибо, – произнёс он снова, уже твёрже. – Мы будем знать, что у нас есть… сильные братья, которые могут помочь. Это очень важно. Эти пастбища – хорошие. Вода есть. И уходить с них не хочется.
– Так мы договорились, Аббас? – спросила Надежда.
– Да, доктор Шитова, – он впервые назвал её по фамилии, и это прозвучало как высшая степень официального признания. – Мы договорились. И вы тоже можете на нас рассчитывать. Пустыня видит и слышит многое.
Надежда, не переодеваясь, прямо в белом платье и с звенящим монисто ловко забралась за руль «Рено». Креспо уселся рядом.
– Рафаэль, а знаешь, – сказала она, заводя двигатель, – в этом даже удобнее. Через эти дырки в полу так хорошо поддувает, натуральный кондиционер! И вообще, чувствуешь себя… свободнее. Эй, открой-ка мне воду, хочу пить.
Пока испанец наклонялся к ящику с бутылками, Надежда бросила с хитрым прищуром:
– Слушай, а давай и твою невесту, Леру, когда она приедет, в одежду туарегов нарядим? Представляешь?
Рафаэль фыркнул, и глоток воды пошёл не в то горло. Он захлебнулся, давясь смехом и жидкостью.
– Здесь-то ладно, можно, – прокашлялся он, вытирая подбородок. – А вот как она потом вернётся в Питер… в офис своего отца. Встречает партнёров по бизнесу, такая… вся в синем и белом, с монисто. «Добрый день, коллеги, у нас квартальный отчёт…» – и звяк-звяк!
Они хохотали оба, да так громко и заразительно, что в боковое стекло кабины постучали, а затем в открытую форточку появилось удивлённое лицо Пивовара из кузова.
– Вы чего там ржёте, как табуны? Дорогу не видите?
– Представляешь, – сквозь смех выдохнул Рафаэль, – вся серьёзная команда менеджеров просто под стол упадёт! А Лера… Лера пройдёт по коридору так, чтобы все мониста зазвенели, – и новый взрыв смеха сотряс кабину.
Именно так, за этим дурашливым смехом и лёгкими разговорами, потихоньку сходило то тяжёлое, невидимое напряжение, которое висело над ними все время на стоянке туарегов. Постоянная, фоновная готовность, ожидание выстрела из-за дюны, взрыва, неожиданной атаки – оно таяло с каждым километром, оставляя позади в клубах рыжей пыли.
– Смотри… – внезапно, уже серьёзно, сказала Надежда, кивая головой налево.
В стороне от вчерашней колеи, под неестественным углом, застыл черный остов сгоревшего пикапа. Когда-то полноприводный, мощный, теперь он был лишь грузным силуэтом из обугленного металла, без стёкол и колёс. Песок уже начал заносить его снизу. Спецназовец тоже заметил его, застучал костяшками пальцев по крыше кабины, снова указывая влево. Но это был лишь ещё один немой свидетель прошлых стычек, а не угроза настоящего.
Оставшаяся часть пути до базы прошла на удивление спокойно. Даже зной, обычно невыносимый в это время дня, казался сегодня терпимее. То ли они пили вволю, то ли организм уже начал как-то приспосабливаться, находить резервы.
– Да, привыкаем, – как бы прочитав его мысли, сказал Рафаэль вслух.
Он ловил своё отражение в пыльном, покрытом тонким налётом песка правом зеркале заднего вида. От природы смуглое лицо теперь казалось почти черным, «обуглившимся», как он подумал. Скулы выступили резче – похудел, это точно. И в глазах, прищуренных от солнца, появилась какая-то новая, жестковатая усталость.
Надежда, заметив его манипуляции с зеркалом, тихо хмыкнула.
– Да не трусь, ты у нас красавец пустынный. Свою Леру точно не расстроишь. Обгорел немного, потёртый стал… Но это даже лучше. Мужественнее.
Рафаэль хотел что-то ответить, но в этот момент Надежда выпрямилась за рулём, её голос зазвенел неподдельной радостью и облегчением:
– Надя, слушай, а вон она! Наша база! Точно, база, вижу!
Прямо по курсу, разрезая марево горячего воздуха, проступили чёткие контуры: ряды спиралей Бруно проволочного заграждения, антенны, геометрические формы сборных модулей. А чуть правее, чуть дальше – раскинувшийся на многие сотни метров пёстрый лагерь беженцев, море потрёпанных палаток и пластиковых укрытий, над которым уже поднимались тонкие струйки вечерних костров. Дом. Пусть и временный, но дом.