Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 46
Надя поставила металлический ящик на единственный плоский камень, служивший здесь столом, и щёлкнула замками. Звук был отчётлив, властен и чужд в этом приглушенном мире из песка и ткани. Каждый щелчок отсекал внешний мир с его войнами и долгами, открывая иную реальность – чёткую, процедурную, подчинённую единственной цели. Она надела одноразовые перчатки, и их характерный скрип стал первым звуком нового, знакомого обоим врачам мира – медицины, который они теперь должны были насильно, как плацдарм, развернуть посреди этой древней, пахнущей кровью, песком, дымом и чаем.
– Я организую стерильную зону, кипяток и свет получше, – сказала эпидемиолог уже в пространство, обращаясь и к Рафаэлю, и к молчаливым обитателям палатки, объясняя им свои действия. – Сейчас всем поможем. Наберитесь терпения.
Слова повисли в плотном, нагретом воздухе. И в этом «наберитесь терпении» была не просьба, а констатация факта – оно теперь требовалось от всех: от раненых, от воинов, от них самих. Пришло время работать. Отступать некуда. Вопросы совести, истории и того, как сюда попали эти белые люди, отошли на второй план, оказались стёрты простым долгом врача, увидевшего страдание. Хотя бы здесь, в этой палатке, под этим мерцающим, неровным светом лампы, отбрасывающим пляшущие тени. Хотя бы для этих пятерых.
Рафаэль, следуя негласному протоколу, начал с того, кто был ближе и чья рана, на первый взгляд, казалась самой безопасной. Молодой парень, почти мальчик. Ничего страшного. Да, сквозное, но через мягкие ткани бедра, чистое, без осколков. Сделал укол антибиотика и обезболивающего, наложил повязку. Бинт, ослепительно белый на смутной коже, выглядел инородным телом.
Следующий, сидевший, прислонившись к стойке палатки, – просто царапина, почти под мышкой. Касательное. Пуля лишь опалила кожу, оставив кровавый рубец. Доктор Креспо обработал рану антисептиком, забинтовал. Третий сидел неподвижно, но его тело мелко, с упрямой регулярностью покачивалось из стороны в сторону, будто он плыл на невидимой волне. Тагельмуст был повреждён: его словно кто-то неумело попытался разрезать, не снимая с головы туарега.
Аккуратно отогнув ткань, Рафаэль увидел рану. Над ухом височная кость обнажилась на пару сантиметров, белая страшная в свете лампы. След был глубоким, но сам череп, кажется, выдержал. Здесь оказалась не просто рана, но и контузия, – тихий шторм в черепной коробке. Испанец быстро, но тщательно обработал канавку антисептиком, смывая запёкшуюся кровь и песок. Наложил стерильную повязку, зафиксировал пластырем. Глаза раненого, тёмные и невидящие, смотрели сквозь врача.
У четвёртого, самого высокого в палатке, была резаная рана. Туарег сидел прямо, его голова, несмотря на обстановку, была традиционно и тщательно замотана, оставляя лишь узкую щель для глаз. Рана – длинная, ровная линия – находилась чуть выше кисти на левом предплечье. Очевидно, рукой отбивал удар ножа или мачете. Но правый рукав его индиго-синей джеллабы и штаны были густо забрызганы темными, уже бурыми пятнами. Рафаэль промыл рану, перебинтовал. «Справа явно не его кровь, – подумал он. – Правая рука цела, движется свободно, и других серьёзных ран нет. А что он там и кого… Это их дело. Наверное, так и есть. С другой стороны, они и нас защищали».
С пятым было всего проще. Тоже касательное, царапина в несколько сантиметров на рёбрах. Промыл, перебинтовал. Сделал укол антибиотика. Вернулся к первому. Там теперь, после предварительной остановки крови, нужно было полноценно промыть рану, оценить входное и выходное отверстие. Надя уже развернула импровизированный стерильный уголок: инструменты на чистой салфетке, флаконы, миска с горячей водой, которая парила в прохладном ночном воздухе палатки.
– Рафаэль, что там? – спросила она, не отрываясь от подготовки шприцов.
– Трое касательные, я их обработал. Вот у этого сквозное. Нужна вода, подготовь инструменты для ревизии.
Они работали молча, слыша лишь дыхание и тихие стоны раненого. Рану промыли струёй из шприца, дополнительно ввели антибиотики, туго, но не передавливая, перебинтовали. Белая ткань быстро пропиталась, но это не было критично.
Аббас все это время стоял у входа, молча наблюдая за работой русских врачей. Выражение его лица понять не представлялось возможным. Рафаэль, вытирая руки, обратился к нему, стараясь говорить просто и чётко.
– Четверо по касательной, ничего страшного. Воспаления не будет, если повязки менять, и раны обрабатывать каждый день.
Туарег медленно кивнул:
– Это мы умеем. И медикаменты есть. Немного, но есть.
– А вот с этим, – Рафаэль кивнул на первого парня, со сквозным, – немного сложнее. Пуля прошла насквозь, занесена грязь. Трое суток нужно наблюдение. Температуру смотреть. И каждый день колоть обезболивающее и антибиотики. У вас есть необходимые препараты? Шприцы?
– Есть анестетик, но мало. Мы хотим купить у вас, сколько можно. Уколы умеем делать, – голос Аббаса был ровным, без интонации просьбы. Это была констатация необходимости.
Рафаэль обернулся к Наде:
– Сколько у нас обезбола, антибиотиков широкого спектра и шприцов?
Эпидемиолог покопалась в укладке, мысленно сверяясь со списком в голове, потом назвала количество. Креспо, не колеблясь ни секунды, вынес вердикт:
– Треть антибиотиков, половину обезболивающих и шприцов оставляем. Согласна?
– Да.
Развернувшись к туарегу, Креспо добавил твёрдо:
– Аббас, мы не торгуем лекарствами. Это не товар. Это помощь.
Тот замер на мгновение, затем так же медленно кивнул:
– Хорошо. Сейчас вам нужно отдыхать.
– А как же раненые? За ними надо смотреть… – начала Надя.
– Сейчас придут женщины из нашего лагеря. И всё, – он сделал лёгкий жест рукой, отсекая дальнейшие вопросы.
Тот же молчаливый страж, наглухо замотанный в синюю ткань, появился как тень и отвёл врачей обратно, через спящий лагерь, в палатку, им отведённую, почти в его центре. Внутри, больше и прочнее предыдущей, было два отделения, разделённые плотным, грубым пологом. Без слов стало понятно. Мужское и женское.
Пока Рафаэль возился, укладываясь, Пивовар уже уснул, лёжа на боку на узком одеяле, положив автомат себе под правую руку, так что приклад касался плеча, а ствол был направлен в сторону входа. Его дыхание было ровным и глубоким. Он спал солдатским сном – не полностью, настороже, но с той животной необходимостью, которую диктует крайняя усталость. Тишина вокруг была теперь абсолютной, лишь изредка прерываемой далёким криком шакала или шелестом песка о брезент.
«Лагерь туарегов, – Рафаэль отметил про себя, стараясь заснуть, – это не просто куча палаток, сбившихся в кучу от страха. Это строгая, многовековая структура, читаемая в деталях: самая большая и прочная отведена для раненых, для гостей стоит почти в центре, а по краям, чуть поодаль, располагались семейные». Он вспомнил, как, пока шли сюда, Надя тихо, едва шевеля губами, сказала Рафаэлю:
– Смотри, помощники.
У входа в большую палатку, в стороне, стояли молчаливые фигуры, завёрнутые в тёмные ткани. При лунном свете, заливавшем серебром песок, сверкали только белки глаз, внимательных и терпеливых. Как только они вышли, эти фигуры беззвучно двинулись внутрь, к своим раненым мужчинам – их жены, матери, сестры. Забота переходила из рук чужеземных медиков в родные и заботливые.
Постель в палатке, на которой расположился Креспо, была приготовлена заранее, но особым комфортом порадовать не могла. Снизу – толстое, тяжёлое одеяло из грубой верблюжьей шерсти, впитывавшее холод песка, сверху – такое же, но сотканное с узором, цветное, отдававшее скупо накопленное за день тепло. Вместо подушки – туго свёрнутая полоса той же шерстяной ткани, пахнущая дымом.
«Господи, ну и денёк сегодня, – мысленно выдохнул Рафаэль, устраиваясь под тяжестью одеял. – Опять под пулями, но хотя бы ужин был вкусный. Туареги – народ суровый. Бой закончился – и ужин по расписанию. И никаких видимых эмоций, даже у женщин. Все молча, размеренно, как рубцы на теле и на душе – такая же часть быта, как доить верблюдицу. А с той стороны бархана… кто они и где они сейчас?» Эти мысли, беспорядочные и тревожные, крутились в голове, пока усталость не сбила их в один тёмный ком. И в конце концов врач уснул.
Проснулся от рёва скотины и приглушенных гортанных окриков. Выглянул из палатки. Пастухи туарегов, – силуэты на фоне ещё темно-синего неба, – погнали верблюдов и коз на выпас. Рассвет только начинался, окрашивая горизонт тонкой полосой перламутра. Креспо посмотрел на часы с люминесцентными стрелками: 4:30. Ещё часа полтора можно было поспать в этой неожиданной, грубой уютности. И он опять провалился в сон под толстым шерстяным одеялом, которое казалось ему сейчас величайшей роскошью.
«Господи…» – Рафаэль открыл глаза и снова посмотрел на часы. Конечно, 6:15. Кто бы сомневался. Надя была уже на ногах, при тусклом свете, пробивавшемся сквозь брезент, что-то перебирала и раскладывала в медицинской сумке.
– Испанец, ты уже проснулся? – спросила она невинно, не оборачиваясь, как будто до этого не вела полушёпотом разговор с Пивоваром о вчерашних событиях.
Рафаэль потянулся, щёлкнув суставами, и встал.
– Хорошо выспался… На этих одеялах лучше, чем в армейском спальнике. Надя, а где-нибудь умыться можно?
– Можно. Из бутылки. За палаткой.
– В смысле? – не понял он.
– У туарегов вода – это святое. Жизнь. Капля воды в землю по глупости, и ты их враг навеки, – пояснила она, наконец обернувшись. Её лицо было серьёзным.
– А как же они сами умываются, купаются? Что, совсем не…
Пивовар, сидевший на своём одеяле и чистящий затвор автомата, хмыкнул:
– Они протираются. Смачивают ткань и протирают тело. Эффективно и экономно. Как спецназ в полевых условиях.
Возле палатки послышался характерный скрип песка под ногами. Полог приподнялся, и, согнувшись почти в три погибели, в палатку вошёл Аббас. В утреннем свете его тагельмуст казался ещё более глубокого цвета.
– Доброго здоровья и хорошего дня, – сказал он, и его голос прозвучал несколько менее официально, чем накануне.
– Доброе утро, – раздалось в ответ хором.
Немного помолчав, Аббас снова заговорил, и теперь в его интонации слышалась та самая, непривычная для него, теплота:
– Вы вчера очень хорошо помогли моему народу. Чисто, быстро, с умом. Спасибо. И мы отблагодарим вас, от всего сердца. Наш народ считает себя потомками правительницы Тин-Хинан. Мужчина должен быть сильным и щедрым. С мужчинами, – он кивнул на Рафаэля и Пивовара, – мы поделимся нашим оружием, как с братьями. А вам, – он повернулся и посмотрел прямо на Надежду, – наши женщины на совете решили подарить национальную одежду. Такую, которую носят уважаемые женщины. И отличительный знак нашего рода. После завтрака они приглашают вас к себе.
Он слегка склонил голову и вышел так же бесшумно, как и появился. Мужчины уставились на Надежду. Рафаэль первым нашёл слова, улыбнувшись:
– Надя, ты станешь женщиной племени туарегов… Круто. Будешь ходить в расшитом платье, а мы тут с автоматами.
Надя рассмеялась.
– Ничего вы не поняли, боевые орлы. Обратите внимание, что Аббас подарки объявлял, но обращался по поводу даров в основном ко мне? У туарегов не просто уважение к женщине. У них пережитки самого настоящего матриархата. Это мужики ходят замотанные по самые уши, скрывая лицо. А у женщин лица открыты. Они – лицо семьи, рода. Да ладно, что на самом деле. Рафаэль, тебе еду дома кто приносит к столу?
– Ну… я вообще живу один. Но дома – мама.
– А тут еду в палатку гостям принёс вчера и сегодня принесёт мужчина. Стадом владеет юридически женщина. Землёй, если это можно так назвать, – женщина. Без них здесь не решается ни одно серьёзное дело. А Аббас? Знает русский язык, он много где был. Он как дипломат, переводчик, военный руководитель. Но не верховный хозяин. И самое главное, – эпидемиолог сделала паузу, желая подчеркнуть, – чтобы добиться руки и благосклонности женщины, мужчина на деле, в бою, должен показать, что он воин, и готов биться насмерть за неё, за свой род. Заслужил доверие женщины – значит, получишь уважение, спокойную сытую жизнь в её шатре. Поэтому они вчера в бой все рванули, как ужаленные. Появился шанс, особенно у молодых, безвестных парней, набрать очки в глазах всего рода и конкретных невест. Единственное, что не здорово… – тут она замешкалась, посмотрела сначала на спецназовца, будто проверяя, стоит ли говорить. Тот, не отрываясь от затвора, кивнул.
– Что не здорово, Надь?
– В плен врагов они, как правило, не берут, – тихо, но чётко сказала. – Раненый или взятый в плен враг – это лишний рот. Еда и вода, которые здесь дороже золота и чести. Это не милосердие. Арифметика выживания.
Рафаэль замер. В памяти всплыли густо забрызганные кровью правые рукав и штаны высокого туарега. Чья это была кровь?
– Ты хочешь сказать, что вчера после боя они…
– Испанец, – резковато, но без злобы прервала его Надя. – Давай закончим на этом. Просто запомни: это не наш мир. Здесь свои законы. И нам, чтобы выжить и сделать своё дело, нужно их уважать, а не судить. Теперь иди умойся из бутылки. Экономно.