первая часть
Офис Павла Ветрова разительно отличался от стеклянно-стального великолепия «Строй-Гаранта». Он располагался в полуподвальном помещении старого дома в центре. Здесь пахло старой бумагой, дешёвым растворимым кофе и пылью. На стенах висели не абстрактные картины, а грамоты в простых рамках.
Стол был завален папками, делами, какими-то справочниками. Павел встретил её на пороге. Он изменился за пять лет: виски поседели, морщины у глаз стали глубже, но взгляд остался тем же — цепким, внимательным и каким-то по-человечески порядочным.
Он не поморщился, увидев её грязное пальто, не задал дурацкого вопроса, как она докатилась. Просто отодвинул стул:
— Садитесь, Ольга Николаевна.
Он подошёл к маленькому столику в углу, где стоял электрический чайник. Загремел чашками.
— Чай? Кофе не предлагаю — он у меня дрянной, а чай хороший, краснодарский.
— Чай. И сахара, если можно, побольше.
Павел обернулся, посмотрел на её бледное лицо, на то, как дрожат сцепленные на коленях руки. Положил в чашку три ложки сахара.
Ольга пила горячую, приторно-сладкую жидкость мелкими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая способность мыслить.
Павел молчал, давая ей время. Когда чашка опустела, она рассказала всё: про сорванную сделку, про пустоцвета, про сына от Миланы, про дарственную, подписанную в больнице, про свекровь и вокзал. Павел слушал, не перебивая, лишь изредка делал пометки в блокноте карандашом. Грифель шуршал по бумаге — сухой, деловой звук.
— Ситуация дрянь, — сказал он наконец, откладывая карандаш. — Говорю прямо, врать не буду. Доверенность оспорить сложно, если она заверена нотариусом и вы были дееспособны. Срок исковой давности по сделкам ещё не прошёл, но доказать, что вас ввели в заблуждение, будет трудно. Виктор Петрович подготовился основательно.
— То есть шансов нет? — Ольга ссутулилась.
— Я сказал — трудно, а не невозможно, — Павел посмотрел ей в глаза. — В любой стене есть трещина, Ольга Николаевна. Нужно только найти, куда бить. Но сначала — решить вопрос с вашим бытом. Жить вам негде?
— Негде.
Павел открыл ящик стола, достал связку ключей.
— У меня есть знакомая. Она сейчас живёт на даче у внуков, в городе бывает редко. Квартира пустует — хрущёвка на окраине, в заводском районе. Ремонт там советский, но чисто, тепло и есть диван. Денег она не возьмёт, только коммуналку оплатите, когда сможете. Поживёте там?
Ольга посмотрела на ключи, как на сокровище.
— Павел Игоревич, я… я отработаю. Я переводы могу делать, я всё отдам.
— Отдадите, — кивнул он. — Когда выиграем. А сейчас вот адрес. Поезжайте, отмойтесь, поспите. А завтра начнём войну.
Квартира в заводском районе действительно пахла нафталином и старыми книгами. Ковры на стенах, сервант с хрусталём, тикающие ходики… Но для Ольги это был рай. Здесь была горячая вода, кровать с чистым бельём и дверь, которую можно было закрыть на засов изнутри.
Она проспала почти сутки — организм взял своё. На следующий день, приведя себя в порядок, насколько это было возможно без косметики и смены одежды, Ольга решила выйти в магазин: холодильник был пуст, а Павел дал ей немного денег в долг — на первое время.
Она поехала не в ближайший «Магнит», а в свой старый район. Это было глупо, рискованно, но её тянуло туда, как преступника на место преступления. Казалось, если она увидит дом, двор — поймёт, что всё это не сон. А может, в глубине души надеялась встретить кого-то из знакомых, кто скажет: «Оля, мы за тебя, мы поможем».
Она шла по знакомой аллее, кутаясь в пальто. Ветер гнал по асфальту жёлтые листья. У входа в супермаркет Ольга столкнулась с тётей Валей, соседкой по лестничной клетке.
Тётя Валя была классической старшей по подъезду: активной, вездесущей женщиной, которая знала всё про всех. Они с Ольгой часто болтали у лифта: Ольга дарила ей конфеты к праздникам, а тётя Валя угощала пирожками с капустой.
— Тётя Валя! — обрадовалась Ольга, шагнув к ней. — Здравствуйте!
Соседка подняла голову, увидела Ольгу — и шарахнулась в сторону, как от прокажённой. На лице её отразился неподдельный ужас и брезгливость.
— Не подходи ко мне! — крикнула она, выставив перед собой сумку с продуктами, словно щит.
Ольга замерла.
— Что случилось? Тётя Валя, это же я — Оля.
— Знаю я, кто ты, — зашипела соседка, озираясь по сторонам, будто надеясь, что её услышат. — Бесстыжая! Как у тебя совести хватило сюда явиться, после того, что ты натворила!
— Что я натворила? — Ольга чувствовала, как холодеют руки.
— Убила ребёнка, — выплюнула тётя Валя. — Витя всем рассказал. Такой мужик золотой, так детей хотел, а ты… на пятом месяце, тайком, чтобы фигуру не портить, чтобы по курортам своим мотаться без пуза!
— Что? — Ольга подумала, что ослышалась. — Какой аборт? Тётя Валя, я бесплодна. Я двадцать лет молилась!
— Не ври, — перебила соседка. — Витя справки показывал! Здоровая ты, как кобыла, просто эгоистка. Он плакал, бедный, когда рассказывал. Говорит, прихожу домой — а она пустая. Вытравила моего сына! Тьфу!
Она плюнула под ноги Ольге.
— Убийца! Бог тебя наказал, что он тебя выгнал. И правильно сделал. К такой и подходить страшно!
Тётя Валя развернулась и быстро, почти бегом, пошла прочь, бормоча проклятия.
Ольга осталась стоять посреди улицы. Люди обходили её стороной, косясь на странную женщину, которая стояла столбом и смотрела в одну точку.
Аборт. На пятом месяце. Чтобы фигуру не портить.
Виктор не просто выгнал её. Не просто отобрал деньги и квартиру. Он ударил туда, где больнее всего. Он знал, как она рыдала над каждым отрицательным тестом, как ненавидела своё тело за то, что оно не может дать жизнь. И он перевернул это — превратил её трагедию в своё алиби.
К горлу подступила тошнота. Ольгу согнуло пополам, её вырвало прямо на газон — желчью и обидой.
— Это клевета, — сказал Павел, расхаживая по своему кабинету. — Чистая статья 128.1 УК РФ: распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство.
Ольга сидела на стуле, бледная, как мел. Её всё ещё трясло после встречи с соседкой.
— Он подготовился, Паша. Он всем это рассказал — соседям, партнёрам, общим друзьям. Поэтому они все отвернулись. Они думают, что я… — она запнулась. — Что я детоубийца.
— Слова к делу не пришьёшь, — Павел остановился напротив неё. — Он говорит, что вы сделали аборт. Значит, должны быть медицинские документы. А их нет.
— Он скажет, что я сделала это подпольно. Или в частной клинике за границей. Люди верят в то, что страшнее, — голос Ольги дрожал. — Им проще поверить, что я чудовище, чем в то, что успешный Виктор Петрович — лжец.
Она закрыла лицо руками.
— Я так больше не могу. Он победил. Он везде расставил капканы...
— Так, стоп, — Павел сел перед ней на корточке, заставив убрать руки от лица. — Посмотрите на меня. Мы не сдаёмся. Мы ищем логические нестыковки. Вы говорили, что лечились двадцать лет. Где?
— Везде... — устало прошептала она. — В Израиле, в Германии, в Москве. У нас, в центре планирования семьи.
— И везде диагноз был один — бесплодие неясного генеза?
— Да. Врачи говорили: «Ольга Николаевна, вы здоровы. Матка в норме, гормоны в норме, овуляция есть. Это психосоматика или биологическая несовместимость».
— А Виктора проверяли?
— Конечно. Он сдавал анализы. Сказал, что у него всё отлично. — Ольга горько усмехнулась. — «Я же мужик, у меня там как у быка», — вот его слова. А я верила... Он ведь приносил справки. Я их видела мельком. Он не любил, когда я лезла в его бумаги.
Павел нахмурился.
— Видели мельком... Ольга, вспомните. Был хоть один раз, когда вы держали в руках оригинал документа из лаборатории? Не копию и не его слова — сам бланк, с печатью?
Ольга задумалась. Воспоминания двадцатилетней давности всплывали мутно, как подёрнутые пылью фотографии.
— Двадцать лет назад мы только поженились. Пошли обследоваться в нашу городскую клинику, к профессору Лебединскому.
— И что дальше?
— Витя вышел от него мрачный. Сказал, что врач нашёл какое-то воспаление, но это ерунда. Пропил таблетки — и всё, конец истории.
Она на секунду замолкла — и вдруг побледнела.
— А потом... потом я искала паспорт в его ящике и наткнулась на синюю папку. Открыла — там был бланк. Не успела прочитать. Витя влетел в комнату, выхватил папку, наорал на меня. Сказал, что это документы фирмы, секретные. Но я успела увидеть логотип клиники.
— Тот же самый, где мы сдавали анализы. И слово... длинное, на букву «А».
— Азооспермия? — тихо спросил Павел.
Ольга подняла на него глаза.
— Я не знаю. Я тогда не знала этих терминов. Думала, это что-то про активы или акции.
— Где эта клиника? Она ещё существует?
— Да. Это же областной центр репродуктологии. Профессор Лебединский, наверное, уже умер... но архив...
— Поехали, — Павел схватил куртку. — Прямо сейчас.
— Паша, это врачебная тайна. Нам никто не даст его карту. Мы в разводе, я ему никто.
— А мы и не будем просить карту Виктора, — Павел подмигнул. — Мы пойдём искать вашу совместную историю болезни. Вы же проходили обследование как пара, значит, в архиве вы числитесь вместе.
В архиве клиники пахло пылью и временем. Стеллажи уходили под потолок, забитые пухлыми картонными папками.
Заведующая, полная женщина с добрым лицом, пила чай с шоколадкой «Алёнка», которую предусмотрительно купил Павел.
— Вересовы, Вересовы... — бормотала она, водя пальцем по потрёпанному журналу регистрации за 2006 год. — Давно это было. Тогда ведь электронной базы не было, всё от руки писали.
Ольга стояла, вцепившись в край стола. Ей казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.
— Вот, нашла! — Архивариус сняла с полки пыльную серую папку. — Вересова О.Н.Ж., Вересов В.П. Первичный приём, обследование.
Она положила папку на стол.
— Вам зачем, милая? Лечиться снова надумали? Так поздно уже, чай, не девочка.
— Мне просто... вспомнить, — прошептала Ольга. — Пожалуйста.
Она открыла папку. Пожелтевшие листы: анализы крови, УЗИ, графики температур. Всё её. Здорово. Патология не выявлена.
Она перевернула страницу — и замерла.
Бланк лаборатории с красной печатью. Фамилия: Вересов В.П.
Дата: 12 сентября 2006 года.
Спермограмма.
Ольга пробежала глазами по строчкам:
Концентрация — 0. Подвижность — 0. Морфология — прочерк.
И внизу, размашистым почерком профессора Лебединского:
Заключение: азооспермия, тяжёлая форма. Вероятность естественного зачатия отсутствует.
Рекомендовано — ДС (донорская сперма) или усыновление.
Буквы поплыли перед глазами.
— Азооспермия, — прочитала она вслух. — Слово, которое разрушило мою жизнь... но которое я узнала только сейчас.
— Это что значит? — спросил Павел, заглядывая ей через плечо.
— Это значит, что у него нет ни одного живого сперматозоида. — Голос Ольги звучал ровно, без эмоций. — Он пустой. Стерильный. Абсолютно.
Она подняла голову и посмотрела на адвоката.
— Двадцать лет, Паша... Двадцать лет он заставлял меня глотать таблетки, делать болезненные процедуры, продувать трубы, делать лапароскопию.
Он смотрел, как я корчусь от боли после пункций, как рыдаю в подушку.
Он упрекал меня. Называл бракованной, неполноценной. А сам — знал. Всё это время знал, что проблема в нём.
— Он скрыл это, чтобы не признавать свою несостоятельность? — предположил Павел.
— Он скрыл это, потому что он трус и эгоист, — тихо произнесла Ольга. — Он украл у меня материнство.
Я могла бы родить от донора, могла бы усыновить... но он запретил. Сказал: мне нужна только моя кровь.
Ольга вдруг засмеялась — страшным, лающим смехом.
— Его кровь! Милана родила ему наследника, сына, его копию!
Павел понял мгновенно.
— Если диагноз необратим... — начал он.
— А здесь написано: «Необратимая патология семенных канальцев», — Ольга ткнула пальцем в строчку.
— То этот ребёнок не может быть его сыном, — закончил Павел.
В архиве стало тихо.
Ольга закрыла папку. Руки больше не дрожали. Внутри неё, там, где ещё утром зияла чёрная дыра отчаяния, теперь разгоралось холодное, яростное пламя.
Она нашла уязвимое место Виктора. Его главную тайну.
— Можно мне копию? — спросила она у архивариуса. — Заверенную.
— Конечно, сейчас сделаем, — добродушно кивнула женщина.
Ольга повернулась к Павлу. В её глазах больше не было слёз. Там была сталь.
— Ты говорил, нам нужно оружие, Паша. Кажется, у нас есть ядерная бомба.
продолжение