Ольга была уверена, что через минуту они откроют шампанское. Она улыбалась партнёрам по работе и не замечала, как муж смотрит на неё. Так смотрят на старую вещь, которую давно решили выбросить, но всё не доходили руки. Иллюзия счастливой жизни рухнула ровно в тот момент, когда Виктор занёс ручку для подписи.
Позолоченная ручка «Паркер» вместо того, чтобы оставить автограф, с глухим стуком ударилась о полированную поверхность стола для переговоров. Она покатилась по красному дереву и остановилась у края — прямо напротив руки Ольги. Ольга Николаевна замерла. Она только что протянула этот дорогой аксессуар мужу, ожидая привычного росчерка, который должен был закрепить сделку, готовившуюся полгода.
Напротив сидели представители сибирского холдинга — трое крепких мужчин в строгих костюмах. Они не шевелились; только старший из них, Степан Ильич, чуть приподнял густую, тронутую сединой бровь.
— Виктор Петрович… — голос сибиряка прозвучал низко и требовательно. — В чём дело? Мы же всё обсудили.
Виктор не смотрел на партнёров. Он откинулся на спинку кожаного кресла — вальяжно, по-хозяйски — и сверлил взглядом жену. В его глазах, обычно холодных и расчётливых, сейчас плясали злые, торжествующие искры.
— Я не буду подписывать, — сказал он ровно.
Ольга почувствовала, как кровь отлила от лица. Папка с документами лежала перед ней раскрытой.
— Витя, ты что? — она подалась вперёд, забыв о субординации, забыв, что на людях они всегда обращались друг к другу по имени-отчеству. — Это годовой контракт, мы шли к этому шесть месяцев. Люди прилетели из Новосибирска!
— Я передумал, — Виктор перебил её, даже не повышая голоса.
— У «Строй-гаранта» нет будущего, — удивился Степан Ильич, начиная медленно собирать бумаги. — Странно слышать это от учредителя.
Виктор усмехнулся. Усмешка вышла кривой, неприятной, обнажившей крупные, слишком белые зубы.
— У этой сделки нет перспектив. Как и у моей жены.
Ольга вздрогнула, словно её ударили по щеке. В комнате повисла пауза. Младший из партнёров, молодой парень с умными глазами, отвёл взгляд, чувствуя неловкость момента.
— Что ты несёшь? — прошептала Ольга, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — При чём тут я?
Виктор резко выпрямился, нависая над столом. Теперь его голос звучал громче, отчётливее — так, чтобы слышал каждый в этой комнате, и секретарша за дверью, и, казалось, весь офис.
— Притом, дорогая, пустоцветы не дают плодов, господа! — он обвёл сибиряков взглядом, словно приглашая их в свидетели своей правоты. — А я не привык тратить ресурсы на то, что мёртво. Бесполезно удобрять сухую землю.
Степан Ильич громко захлопнул портфель. Звук замка прозвучал резко.
— Разбирайтесь со своей агрономией сами, Виктор Петрович, — сухо бросил он, поднимаясь. — Честь имею.
Мужчины вышли, не попрощавшись.
Дверь закрылась, отрезая Ольгу от внешнего мира, оставляя её наедине с человеком, с которым она прожила двадцать лет и так и не смогла завести долгожданных детей. Она стояла, опираясь ладонями о стол, потому что ноги стали ватными и чужими. В ушах шумело.
Пустоцвет.
Это слово, которое он никогда не произносил вслух, хотя она знала, что он так думает, теперь висело в воздухе.
— Зачем? — спросила она; голос сорвался. — Зачем ты так? При людях...
Виктор встал, поправил идеально сидящий пиджак, подошёл к ней вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и табаком, но сквозь эти ароматы пробивалось что-то ещё — сладкий, приторный запах чужих духов.
— А как с тобой иначе? — он посмотрел на неё сверху вниз с брезгливой жалостью. — Ты же не понимаешь намёков, Оля. Тебе нужно бить прямо в лоб. Езжай домой, мне нужно работать.
Он повернулся к ней спиной и подошёл к окну, всем своим видом показывая, что разговор окончен.
Ольга смотрела на его широкую спину, на мощную шею, переходящую в аккуратно выбритый затылок. Ей захотелось схватить тяжёлое пресс-папье и швырнуть в него. Но вместо этого она схватила сумку и выбежала из кабинета, слыша за спиной короткий, сухой смешок.
Квартира встретила её тишиной и запахом чистоты.
Здесь пахло лавандой и свежемолотым кофе — запахом уюта, который Ольга создавала годами, по крупицам. Это была её крепость, её убежище. Просторная гостиная в бежевых тонах, мягкие ковры, в которых утопали ноги, картины на стенах, выбранные ими когда-то вместе в маленьких галереях Европы.
Ольга бросила сумку на пуф в прихожей и прошла на кухню. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Нужно было что-то делать — простое, механическое, чтобы не сойти с ума от унижения, которое жгло кожу.
Она поставила чайник. Достала любимую чашку — тонкий фарфор, почти прозрачный. Насыпала заварку.
Ритуал.
Чай всегда помогал. Мама говорила: что бы ни случилось, Оленька, сначала выпей чаю — горячее остужает голову.
Чайник зашумел, набирая силу. Ольга стояла у окна, глядя на серый осенний город, но не видела ни машин, ни людей. Перед глазами стояло лицо Степана Ильича, полное презрения, и ухмылка мужа.
Пустоцвет.
В замке повернулся ключ. Ольга напряглась. Виктор никогда не приезжал домой в это время. Обычно задерживался допоздна, ссылаясь на встречи, пробки. Тяжёлые шаги в прихожей. Он не разулся.
Ольга услышала, как каблуки его туфель цокают по дорогому паркету, который она берегла, не разрешая никому ходить в обуви. Этот звук — наглый, хозяйский — резанул по нервам сильнее, чем крик.
Виктор вошёл в кухню. Он даже не снял плащ.
— Чай пьёшь? — спросил он, оглядывая кухню так, словно видел её впервые. Или, наоборот, оценивал перед продажей. — Ну, пей, пей.
Ольга выключила чайник, так и не залив заварку кипятком. Повернулась к мужу.
— Что происходит, Витя? Ты сорвал сделку, опозорил меня… Ты пьян?
— Я трезв как никогда, — протянул он, выдвинул стул и сел, широко расставив ноги. — Садись. Разговор есть.
Ольга осталась стоять. Ей казалось, если она сядет — то уже не сможет встать.
— Говори.
Виктор побарабанил пальцами по столу. На безымянном пальце блеснул перстень-печатка, тот самый, что она подарила ему на сорокалетие.
— У меня есть сын, Оля.
Слова прозвучали в тишине кухни тяжело и отчётливо.
Ольга моргнула. Смысл фразы доходил до неё медленно, продираясь сквозь туман шока.
— Что?
— Сын. Наследник. Ему полгода. Зовут Максим.
Ольга схватилась за край столешницы — мир качнулся. Полгода. Шесть месяцев. Значит, когда они выбирали плитку для ванной, когда праздновали Новый год, когда она, дура, записывалась к очередному репродуктологу, у него уже был ребёнок.
— Кто она? — спросила Ольга. Голос звучал сипло, чужим.
— Милана. Ты её видела пару раз в офисе. Стажёрка из юридического. Милана.
Яркая брюнетка с пухлыми губами, которая вечно путала документы и хихикала в коридоре. Ей было двадцать четыре. Виктору — сорок пять.
— Полгода... — повторила Ольга. — И ты молчал?
— А что я должен был сказать? — скривился он. — «Извини, дорогая, пока ты двадцать лет бегала по врачам и ныла, нормальная женщина просто взяла и родила»?
— Я лечилась, — прошептала Ольга. — Мы лечились. Мы же вместе...
— Ты лечилась! — рявкнул Виктор, ударив ладонью по столу. Чашка звякнула. — Ты! Я здоров, Оля! Милана родила мне богатыря с первого раза, слышишь? С первого! А ты — пустая, бракованная!
Он выплюнул последнее слово с наслаждением, словно давно носил его во рту, и оно жгло ему язык.
Ольга почувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от жалости к себе — от ужаса.
Двадцать лет жизни. Двадцать лет надежд, молитв, бесконечных процедур, боли, гормонов, от которых её разносило. Месяцы, уходившие на то, чтобы потом вновь сгонять вес, лишь бы нравиться ему. Двадцать лет она считала себя виноватой перед ним.
— Я любила тебя, — тихо сказала она.
— Любила, — передразнил Виктор. — Любовью сыт не будешь. Род должен продолжаться. Мне нужно кому-то всё это оставить, — он обвёл рукой пространство вокруг.
— Империю, дом, фамилию.
В кармане его плаща зазвонил телефон. Виктор достал аппарат, взглянул на экран — и его лицо мгновенно изменилось. Исчезла жёсткая маска, губы растянулись в улыбке. Голос стал мягким, приторно-сладким, каким он не разговаривал с Ольгой уже лет десять.
— Да, кисуля, да, скоро буду… Нет, не забыл. Папа едет домой. Целую.
Он убрал телефон и снова посмотрел на жену. Теперь его взгляд был абсолютно ледяным.
— Значит так, Оля, хватит драм. Завтра к двенадцати дня квартира должна быть пустой. Милана с Максимом переезжают сюда. Ей нужен простор, ребёнку — детская.
Ольга задохнулась от возмущения.
— Ты в своём уме? Это и моя квартира! Мы покупали её вместе, в ипотеку, которую выплачивали с общих денег! Я здесь прописана! Ты не можешь просто выгнать меня на улицу!
Виктор медленно, с ленцой, полез во внутренний карман пиджака, достал сложенный вдвое лист бумаги, развернул и положил перед Ольгой.
— Читай.
Ольга опустила глаза. Буквы плясали. Договор дарения. Доля в праве общей собственности. Вересова Ольга Николаевна — Вересову Виктору Петровичу.
— Что это? — подняла она непонимающий взгляд.
— Помнишь, полгода назад я ложился на операцию? Грыжа. Я тогда попросил тебя подписать доверенность на управление фирмой и имуществом, на всякий случай. Ну, мало ли — наркоз, сердце… Ты так волновалась, бегала вокруг меня, курица-наседка, и подписала.
Ольга вспомнила тот день: нотариус, приехавший прямо в палату, куча бумаг, Виктор — бледный, лежащий на больничной койке, держащий её за руку. «Оленька, это просто формальность, чтобы бизнес не встал, если я задержусь на том свете…» Она подписывала всё, не читая. Слёзы застилали глаза от страха за него.
— Ты подсунул мне дарственную? — выдохнула она.
— Генеральную доверенность с правом дарения, — поправил Виктор самодовольно. — И я, действуя от твоего имени, подарил твою долю себе. Всё законно, Оля. Квартира моя, дача моя, машины мои, и фирма теперь тоже полностью моя.
— Ты… чудовище.
— Я бизнесмен. А ты — приживалка. Ты двадцать лет жила за мой счёт, каталась по курортам, одевалась в бутиках, считай это платой за красивую жизнь.
Он встал, застегнул плащ.
— Завтра в двенадцать приедут грузчики с вещами Миланы. Чтобы духу твоего здесь не было. Вещи забери — тряпки, косметику, кастрюли… Забирай, не жалко.
Он пошёл к выходу, в дверях остановился, не оборачиваясь.
— И на работе не появляйся. Пропуск я аннулировал, охрана предупреждена. Попытаешься устроить скандал — посажу. Связи у меня есть, ты знаешь.
Хлопнула входная дверь.
Ольга осталась стоять посреди кухни. Тишина вернулась, но теперь она была другой — мёртвой, звенящей. Квартира, её любимая уютная квартира, вдруг стала чужой. Стены словно сдвинулись, давя на плечи.
Она посмотрела на чашку с сухой заваркой. Ритуал не сработал. Жизнь, которую она строила по кирпичику, рухнула за десять минут — уничтоженная чужой подлостью.
Ольга медленно сползла по стене на пол. Она не плакала — слёз не было. Была только чёрная зияющая пустота внутри, там, где ещё утром билось сердце. И понимание того, что она, умная и образованная женщина, своими руками отдала палачу топор, которым он только что её обезглавил.
За окном начал накрапывать дождь — стучал по стеклу, словно просился внутрь, в тепло, которого здесь больше не было.
продолжение