До двадцати семи лет Мишка жил, как весенний ручей - шумно, бурно и без оглядки. Он был бесшабашным и шустрым, и знали о нем во всей округе. Он мог в ночь после тяжелой страды собрать пацанов, махнуть за три версты на речку с удочками, а вернувшись на рассвете, тут же взяться за помощь соседу с покосившимся сараем.
- Господи, этот Мишка бесшабашный живет без тревоги, - качали головами старики.
- Живет без мыслей в голове, одно слово бесшабашный, - вздыхала мать.
- А что тут такого, живет как все, - пожимали плечами ровесники, давно обзаведшиеся семьями и хатой с подворьем.
А потом ему стукнуло двадцать семь. Не громом с неба, а тихо, как падает первый жухлый лист с яблони. Он просто однажды проснулся на рассвете от крика петуха, и этот крик прозвучал, не как призыв к новому дню забав, а как укор. Пустота, которую раньше не замечал, зашумела в ушах.
Он огляделся: родительский дом, добротный, но стареющий, нуждающийся в крепких мужских руках не на час, а навсегда. Отец, согнувшийся от домашних забот, его разговоры все больше о сенокосе и ценах на комбикорм.
Перелом у парня случился на сельской свадьбе у дальнего родственника. Мишка - душа компании, как всегда, балагурил, танцевал до упаду. А потом увидел в углу своего отца, тихо беседующего с таким же седым соседом. Они смотрели на него, на его безудержное веселье, и в их взгляде не было осуждения. Была усталая грусть.
И в тот миг Мишка с жестокой ясностью увидел себя со стороны: уже не мальчишка, а взрослый мужик, пляшущий под чужую дудку, пока жизнь тихо проходит мимо. Без цели, без корней, без своего. Ему стало не по себе.
Наутро он проснулся другим. Вдруг бесшабашная легкость куда-то испарилась, а на ее место пришла тихая тяжесть, спокойствие, взрослость. Перестал метаться по гостям без дела. Взял старый, заброшенный участок деда, который уже умер, на окраине села, у самой опушки леса. Выкосил траву, срубил два засохших дерева.
Сначала односельчане над ним посмеивались.
- Мишка дом, что ли строить собрался? Да он гвоздь-то ровно забить не может!
А он учился. Неумело, много раз молотком попадал по пальцам вместе гвоздя. Рубил лес по разрешению, корчевал пни. Деньги, которые раньше улетали на ветер, теперь копились на гвозди, шифер, стекло. Работал от зари до зари, молча, упрямо. По вечерам валился с ног, но впервые за долгое время засыпал с чувством, что день прошел не зря.
Прошло два года. На участке стоял неказистый, но крепкий сруб, пахнущий смолой и новизной. Рядом - банька, построенная своими руками. В огороде первые грядки. Мишка похудел, загорел, в глазах исчезла беспечная беготня, появилось спокойствие и степенность.
К его новому дому приходил отец, предлагал помощь, но сын отказывался. Отец долго молча ходил вокруг, трогал углы, заглядывал под крышу. Потом хвалил сына:
- Крепко…
- Спасибо, батя, - просто отвечал Мишка.
- Теперь и невесту искать надо. Хозяйку для дома, - говорил отец.
Мишка улыбнулся, глядя на свое творение, на поднимавшийся за ним темный частокол леса.
- Найду, бать. Всему свое время.
Он закинул на плечо топор и пошел к поленнице. Движения его были неторопливы и уверенны. От той прежней, шумной без тревоги жизни не осталось и следа. Ее сменила другая - с тревогой, с заботой, с тяжелым трудом. Но впервые за все двадцать девять лет Мишка чувствовал, что он дома. Не просто под родительской крышей, а в своем доме, который построил сам. Та бесшабашная и пустая юность ушла.
То открытие случилось обычным летним утром, когда Мишка собирался ехать в лес за валежником. Он уже заводил мотор стареньких «Жигулей», как из калитки соседнего дома вышла она. Юлька. Та самая Юлька, которую он помнил вечно гоняющей во дворе с пацанами, с заплетенными в две косички волосами, вечно в ссадинах на коленках. Та, кого он в последний раз видел нескладным подростком, уезжавшим в педагогический учиться.
Из калитки вышла не девчонка. Вышла красивая девушка. Солнце играло в распущенных волосах цвета спелой ржи, которые волной спадали на плечи. Прямая, легкая походка. Простое темное платье облегало стройную фигурку, а в больших, всегда таких смешливых глазах теперь светилась какая-то новая, спокойная и теплая глубина. Она была задумчива, поправляя сумку через плечо, и не заметила его сразу.
Мишка остолбенел, забыв и про мотор, и про лес. Сердце вдруг заколотилось с непривычной, глупой силой.
- Когда? - пронеслось в голове. - Господи, когда ты превратилась в такую красавицу. Еще недавно была голенастой девчонкой.
Она заметила его застывший взгляд. Остановилась, улыбнулась. И эта улыбка была уже не улыбкой соседской девочки, а чем-то смущающим и нежным.
- Привет, Миш. Чего встал, мотор не заводится? - голос был бархатным, и в нем не осталось ни единой нотки прежней писклявости, когда она называл ее «малявкой»
- Юль… Юля, - только и смог выдавить он. - В школу?
- Ага, - кивнула она. - У меня скоро уроки, ладно, не опоздать бы.
И она пошла, легко ступая по пыльной деревенской дороге. А он смотрел ей вслед, и в голове его, обычно занятой расчетами бревен и углов, вдруг пронеслась ясная, ослепительная мысль:
- Вот она, вот на ком надо жениться.
Он понятия не имел, что для соседской девчонки Юльки это утро стало одним из самых счастливых за долгие годы. Потому что наконец-то, этот бесшабашный, вечно не замечающий ее Мишка посмотрел на нее. Не сквозь нее, не как на мебель, а увидел ее.
- Неужели все-таки я дождалась… Как я мечтала, наверное лет с тринадцати он мне нравился, а я для него была «малявкой». Я даже плакала, когда он уходил в армию. Взрослые девчонки его провожали, вешались на него, а мне было очень обидно. Я даже ради него вернулась сюда в село работать в школе.
Ее детская, тихая, тайная привязанность к старшему соседскому парню, которая годами тлела где-то глубоко внутри, вдруг получила надежду. Она шла и едва сдерживала улыбку, чувствуя на спине его горячий, растерянный взгляд.
А Мишка в тот день так и не доехал до леса. Он ходил вокруг своего сруба, пилил дрова с каким-то остервенением, а в голове крутилось одно:
- Как же так, как же я не заметил. Она же всегда была тут. Росла. А я менял девчонок…
Вечером у колодца, он снова увидел Юлю. Она возвращалась домой, усталая, с той же сумкой.
- Юля, Юль, - окликнул он, сам удивившись своей смелости. - Как… работа? Как твои ученики, они теперь все непослушные и шустрые…
Она остановилась, прислонилась к забору, глаза усталые, но добрые и красивые.
- Работа - она и есть работа. Дети, они и есть дети… Шумно, но сердце радуется. Я люблю возиться с детьми, они интересные и выдумщики… А у тебя дом новый, крепкий.
- Недостроенный еще, - пробормотал он.
- Ничего, все когда-то недостроенное достроить можно, - мягко сказала она и, словно застеснявшись своей же мудрости, помахала рукой. – Ладно, пойду я.
- Все можно достроить, - повторил про себя Мишка, – и не только дом.
С той поры его жизнь обрела новую цель. Теперь он строил не просто дом. Он строил дом не только для себя, он знал, кого он хочет привести в этот дом.
С мыслью о том, что в нем он будет жить с любимой женщиной. Что на окне могут стоять не банки с гвоздями, а горшки с геранью. Что на крыльце может сидеть не он один, а с ней, с этой воздушной и красивой девушкой.
Он не спешил навязываться, боялся спугнуть это свою тихую мечту. Михаил каждый раз стал «случайно» оказываться на ее пути. Сначала молча кивал. Потом стал спрашивать про школу и учеников.
- Ну как там твои ученики, - он часто проходил мимо школы и видел, как она после уроков словно наседка с цыплятами. Они окружали ее и весело кричали: «до свидания, Юлия Викторовна"…
Однажды он принес ей целую корзину лесных орехов, Юля принимала его робкие знаки внимания с теплой, понимающей улыбкой. Она видела, как он изменился, как из бесшабашного парня превратился в крепкого надежного мужчину. И в ее сердце, которое так долго хранило его образ, загорелось сильное чувство.
Как-то поздней осенью, когда его дом был уже почти готов, а над деревней висели тяжелые предзимние тучи, Мишка не выдержал. Он поджидал Юлю у калитки, в руках зажав пучок последних алых рябиновых ягод, сорванных у опушки.
- Юль,- сказал он, волнуясь. - Дом я почти достроил. Только… пустой он какой-то. Страшно пустой. Может быть ты согласишься зайти как-нибудь, посмотреть... А в общем-то я тебе предлагаю руку и сердце, я давно понял, как ты для меня дорога.
Михаил смотрел на нее, и в его глазах, таких серьезных и немного испуганных, Юлька прочла все, что так долго ждала. Она медленно взяла из его натруженной ладони ветку рябины, ягоды горели, она прижала их к себе.
- Знаешь, Миш, - тихо проговорила она, - я за этим домом с самого первого бревна наблюдала. И всегда думала, каким он будет изнутри. Когда же ты, наконец, меня пригласишь… Я мечтала об этом. Так что я согласна….
И впервые за все эти месяцы смущающей красоты, в ее глазах снова мелькнула та самая, детская, озорная искорка. Искра, которую он когда-то не заметил, но которая, как оказалось, все это время ждала своего часа, чтобы разгореться.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!
Можно почитать и подписаться на мой канал «Цвет времени». Я благодарна за лайки и просмотры.