Казалось, дно достигнуто. После эпохи всеобщего катка, когда город скользил, падал и смеялся сквозь слёзы над прозвищем «Вова-гололёд», мы думали: ну вот, теперь-то власть обязана сделать выводы. Теперь-то они наконец научатся.
Наивные.
Впереди нас ждала новая эра.
Эпоха, когда количество снега и льда перестало быть главной проблемой. Главной проблемой стала абсолютная, кричащая непредсказуемость. Непредсказуемость стихии — и такое же полное, обидное непредсказуемость действий (или бездействия) тех, кто должен был эту стихию укрощать.
Если 90-е и начало 2000-х были школой выживания «всем миром», а время Николаева — уроком смирения, то следующие полтора десятилетия стали временем великих провалов и такого же великого народного сарказма.
Мы перестали толкать троллейбусы и греться у горелок.
Мы вооружились смартфонами. И начали снимать. Снимать, как встают намертво трёхкилометровые пробки.
Как мэр складирует снег на главной площади, как на свалке.
Как город на три недели погружается в ледяную кому, а его глава… болеет.
Это история о том, как мы, жители, окончательно превратились из участников трагикомедии в её суровых, нелицеприятных хронистов. Давайте снова откроем наш альбом. Нас ждут «великое стояние», подаренная лопата, снежная гора у Вечного огня и тот самый «ледяной дождь», после которого уже ничего не будет прежним.
«Мы уже не ждали, мы просто снимали на телефон».
Вторая часть большой снежной истории Владивостока — про то, как цинизм победил надежду.»
Когда-то мы ждали БТР. Потом ждали, когда хоть кто-то приедет с солью.
А потом, в какой-то момент между 2007 и 2020 годом, мы просто перестали ждать.
Мы достали телефоны. Не чтобы позвать на помощь. А чтобы задокументировать абсурд.
Наша зимняя стойкость, выкованная в 90-х, к этому времени окончательно покрылась толстой, блестящей коркой цинизма.
Мы больше не верили в грандиозные планы, новые КамАЗы и волшебные реагенты.
Мы поверили в одно: в следующий раз будет что-то ещё более нелепое и масштабное. И мы должны быть готовы это снять, выложить в сеть и обсудить с такими же, как мы, — с горькой усмешкой и полным пониманием.
Это вторая часть нашей снежной саги.
Не про борьбу. Про наблюдение.
Про то, как мэры приходили и уходили, оставляя после себя не расчищенные дороги, а мемы и народные прозвища.
Про «великое стояние», которое заставило нас провести в машинах по 10 часов, и про «ледяной дождь», заставивший нас выживать в XXI веке, как в каменном. Про то, как надежда медленно, но верно таяла, как грязный мартовский сугроб, оставляя после себя только лёд, осторожность и чёрный-чёрный юмор.
Эпоха штрафов и призывов. Юрий Корень и риторический вопрос «А где, собственно, техника?»
После отставки «Вовы-гололёда» во Владивостоке, кажется, наступила короткая весна надежды. Назначили нового, временного мэра – Юрия Кореня.
Может, хоть теперь? Может, этот будет другим?
Ответ пришёл быстро.
Буквально через пару недель, в начале марта 2007-го.
Новый мэр получил в наследство не просто снегопад. Он получил режим ЧС. И это был тот редкий случай, когда официальный статус бедствия идеально совпадал с реальностью.
Что запомнилось больше всего из тех дней?
Не сам снег. И даже не закрытый аэропорт.
А тон, которым власть впервые заговорила с нами на эту тему. Это был не крик отчаяния, как у Черепкова, и не просьба о понимании, как у Копылова. Это было что-то новое: приказ с оттенком укора.
«Администрация просит горожан подключаться к уборке».
Мы услышали это и обомлели.
Не от радости помочь. А от наглости.
Это был чёткий сигнал: «Ребята, мы не справляемся. А значит, проблема теперь и ваша. Берите лопаты».
Помню, как мы с коллегами в офисе обсуждали эту новость. Сначала — молчание. Потом — взрыв хохота. «Они там вообще с реальностью не знакомы? — сказала наша бухгалтер Людмила Петровна, никогда не повышавшая голос. — Я за коммуналку плачу, чтобы они убирали. Они не могут? Пусть увольняются. А я на работу пойду, у меня тоже должностные обязанности есть».
И мы не вышли. Практически никто не вышел. Не из вредности.
Из принципа.
Впервые мы коллективно осознали простую вещь: мы не добровольцы на субботнике. Мы — налогоплательщики в городе, который не может обеспечить базовую услугу. И вместо того, чтобы её наладить, нам предлагают сделать её за свой счёт. Это было уже не смешно.
Это было оскорбительно.
Но настоящий абсурд случился дальше.
Пока город стоял, административные комиссии начали выписывать штрафы.
Более сотни протоколов. На двести тысяч рублей.
Представьте себе эту картину: вы не можете добраться до работы, скорая не может доехать до больного, а к вам уже едет инспектор, чтобы оштрафовать за нерасчищенный тротуар.
Абсурд достиг космических масштабов.
УВД скромно призналось, что во Владивостоке нет даже трети нужной техники. То есть система наказала людей и бизнес за то, с чем сама же, по собственному признанию, справиться физически не могла.
Финал этой короткой, но показательной эпохи был закономерен: вице-мэр Мальцев, отвечавший за уборку, отправился в отставку.
Корень показал жесткую руку.
Мол, виноватых нашли, проблему решили. Но народный вердикт был уже другим. Мы увидели не решительность, а ритуал.
Ритуал «назначения стрелочника».
Техники как не было, так и нет. Снег как падал, так и падает.
Но вот — есть отчётность: штрафы выписаны, чиновник уволен. Дело сделано.
Вывод: Эпоха Корня, длившаяся считанные месяцы, стала важнейшим рубежом. Она окончательно разделила «нас» и «них».
Мы перестали быть «населением», с которым можно договориться.
Мы стали «налогоплательщиками», которые требуют услугу.
А они перестали быть «властью», которая просит помочь. Они стали «администрацией», которая штрафует за свои же провалы.
Доверие, и без того подорванное, превратилось в лёд.
Такой же тонкий, хрупкий и бесконечно скользкий, как на тех самых улицах марта 2007-го.
Эпоха подаренной лопаты. Игорь Пушкарёв и искусство перманентного коллапса
Если Корень был короткой, нервной прелюдией, то с приходом Игоря Пушкарёва началась настоящая, размашистая снежная сага.
Его эпоха — это уже не отдельные провалы.
Это системный, серийный производственный процесс по созданию зимнего хаоса. Он правил долго, и стихия, будто издеваясь, выдавала ему снегопады словно на конвейере — один эпичнее другого.
Первый же серьёзный вызов в декабре 2009-го поставил жирную точку в наших ожиданиях. Трёхмесячная норма снега.
И реакция мэра?
Знакомый до боли жест — обращение к горожанам с просьбой о помощи. Эхо Кореня, только громче. Мы слышали это и понимали: ничего не изменилось. Система так и не заработала.
Единственное новшество — эвакуация машин.
Картина была сюрреалистичной: город стоит, а эвакуаторы, как хищные птицы, уносят припаркованные автомобили, чтобы… чтобы что? Чтобы дать дорогу технике, которой всё равно не хватало?
И тут случилось то, что навсегда вписало Пушкарёва в городской фольклор.
Ему подарили лопату.
Не в знак благодарности. А как символ. Как намёк: «Держи, работай сам, раз не можешь организовать других». Двадцать тысяч подписей за отставку — это был уже не просто пикет. Это был гражданский референдум, проведённый в стихийных очередях у непрочищенных остановок.
Лопата стала материальным воплощением нашего общего, накопившегося презрения к этой бесконечной порочной практике: мэр просит, народ терпит, снег валит.
Но Пушкарёв держался.
И город продолжало засыпать.
Зима 2010-го запомнилась не столько снегом, сколько его логистическим гением.
Снег, который не успевали вывозить, стали сваливать на центральной площади.
Я помню, как мы с подругой, пробираясь по делам в центр, увидели эту гору. Мы молча смотрели на неё. Это был уже не коммунальный провал. Это был акт глумления над городским пространством, над памятью, над здравым смыслом.
Снежная свалка в сердце Владивостока стала идеальной метафорой всего происходящего: проблемы не решали, их просто сгребали в кучу посреди самого видного места, делая вид, что так и надо.
Последующие зимы лишь подтверждали диагноз: система не лечится, она лишь имитирует деятельность.
2012-й — 200 аварий за день. 2014-й — дороги-катки и признание прокуратуры о бездействии властей.
2016-й — снежный плен Русского острова.
Вот это был настоящий "шедевр". Остров, символ нового, «большого» Владивостока, после саммита, с университетом, на двое суток оказался отрезан от мира.
Не из-за шторма. Из-за снега. Люди не могли попасть на работу, к врачам, домой. Власть в лице мэра выглядела не просто беспомощной, а абсолютно несостоятельной в управлении даже ключевой, символической территорией.
Вывод: Чему нас научила долгая эпоха Пушкарёва?
Тому, что можно пережить десяток зимних коллапсов, собрать десятки тысяч подписей за отставку, получить в подарок лопату и публичные выговоры от прокуратуры — и при этом ничего принципиально не изменить.
Цикл стал вечным: снегопад → коллапс → обращения к народу → вялая уборка → скандал → временные увольнения.
Мы окончательно поняли: проблема не в конкретном мэре.
Проблема в самой системе, которая позволяет этому безобразию повторяться из года в год.
Наш цинизм достиг новых высот.
Мы перестали даже возмущаться по-крупному.
Мы просто снимали на телефон очередную гору снега на площади, очередную вереницу машин, уходящую в никуда на Русском мосту, и отправляли друг другу с подписью: «Ну что, как там ваш Пушкарёв?».
Надежда окончательно превратилась в тлен. А на её месте расцвёл пышным цветом чёрный, беспощадный сарказм.
«Великое стояние» и градоначальник-самурай. Когда приготовления стали смешнее самого хаоса.
Эпоха Пушкарёва закончилась, но его главное наследие — полное недоверие жителей к городским службам — только расцвело.
И первым, кто пожал эти горькие плоды, стал Алексей Литвинов, точнее, его короткое время в статусе и.о. мэра. Ему было суждено войти в историю не как политику, а как соавтору самого знаменитого мема о владивостокских пробках.
17 ноября 2017 года. «Великое стояние». Фраза, которая до сих пор заставляет содрогнуться любого, у кого тогда был автомобиль.
Первый снег. Не самый сильный. Но именно он стал катализатором коллапса, вскрывшего все язвы системы.
Помню тот вечер. Я тогда уже давно перешла на такси в плохую погоду.
Мой водитель, мужик лет пятидесяти, посмотрел на накрапывающий снег и мрачно сказал: «Щас по пробкам попадём». Мы попали. На шесть с половиной часов.
Но самое интересное началось не в машине.
Оно началось в соцсетях. Впервые мы, запертые в своих железных коробках, вели сетевой репортаж в прямом эфире.
Люди выкладывали фото из окон: кто-то играл в снежки на проспекте, кто-то разогревал на горелке пельмени, кто-то вёл трансляцию с места, где рядом в пробке стояла машина самого губернатора. Это был не пикет.
Это была массовая, молчаливая, цифровая обструкция.
Мы не кричали и не требовали. Мы просто снимали и постили. И в этих постах читалось всё: ярость, усталость и… странное единство. Мы все были в одной лодке. Вернее, в одном бесконечном потоке стоящих машин.
Последующие разоблачения лишь добавили масла в огонь.
Оказалось, что из 166 единиц техники работать вышло только 67.
Аварий — 1591.
Цифры, которые говорили сами за себя: система не просто дала сбой, она не включилась.
Власть не справилась с элементарным прогнозом и координацией. Наш цинизм получил железобетонное подтверждение. Мы были правы, не веря им. Мы, сидя в пробках, оказались большими реалистами, чем целый штат чиновников со своими планами и графиками.
А потом пришёл Виталий Веркеенко, «гражданин-самурай».
После позора «великого стояния» новая администрация начала действовать. Действовать гипертрофированно, почти истерично.
Штрафы за неправильную парковку под снегопад. Громкие призывы. Бурная деятельность. Создавалось впечатление, что город наконец-то взялся за ум.
Иллюзия развеялась в марте 2018-го.
Снегопад на 8 марта.
К нему готовились. Его ждали. И всё равно — не справились.
Более 20 см снега, и город снова сковало.
Но главным «цимесом» этой эпохи стал даже не снег, а решение Веркеенко. Решение, которое показало, что новые лица — это старые методы, только поданные с другим соусом.
Он приказал складировать снег на центральной площади. Да-да, снова. История повторилась как фарс.
Но если при Пушкарёве это было молчаливое признание поражения, то Веркеенко попытался выдать это за креатив и заботу о молодёжи.
Мол, вот вам горка для радости!
Дети, правда, были в восторге. А взрослые — в бешенстве.
Это была та самая, уже знакомая нам по Кореню, попытка переложить ответственность.
Мол, это не мы снег не вывезли, это мы вам аттракцион устроили.
Цинизм власти достиг нового уровня: она не просто не решала проблемы, она пыталась убедить нас, что проблема — это и есть решение. Что снежная свалка на главной площади — это подарок городу.
Конфликт, прокуратура, перевозка снега в Снеговую Падь… Фарс закончился. Но урок был усвоен.
Мы поняли, что суетливая активность власти — ещё не значит эффективность.
Что можно штрафовать, призывать, готовиться и даже пытаться быть креативным, но если в системе нет настоящей, отлаженной работы — всё это лишь театр. Театр, билеты в который мы оплачиваем своим временем, нервами и бесконечным ожиданием у окна: «Уже чистят или опять нет?».
Эпоха Веркеенко окончательно добила в нас последние остатки веры в «новых людей».
Стало ясно: проблема — не в фамилии мэра. Проблема — в самом механизме принятия решений, в инерции системы, в которой имитация бурной деятельности давно заменила собой реальные дела. Мы окончательно стали скептиками.
И этот скепсис готовился к своей самой суровой проверке — «ледяному дождю». Но это уже совсем другая, самая тёмная глава нашей снежной саги.
Помните те события?
Делитесь в комментариях и конечно подписывайтесь на мой телграмм канал Жить во Владивостоке.