Утро. Не будильник меня разбудил, а грохот.
Знакомый, сонный, металлический скрежет за окном.
Я открываю штору, и мой мир снова становится чёрно-белым.
Нет, я не про красивый оттенок сепии в соцсетях. А про самый что ни на есть натуральный цвет нашей зимы: грязно-белый снег, чёрный лёд в колеях и свинцовое небо
На улице КамАЗ с поднятым, как в салюте, отвалом гордо проезжает мимо занесённых машин.
«Работа идёт», — наверное, думает водитель. «Опять», — синхронно думаю я, стоя у окна в тёплых носках, пока ледяной ветер стучит в стекло.
И снова это чувство. Не удивления, а знакомой, глухой усталости.
Такое родное, что его можно было бы запатентовать как «Эксклюзивную эмоциональную приправу жителя Владивостока».
В нём есть всё: лёгкая тоска по солнцу, стойкое раздражение на необходимость надевать три слоя одежды, чтобы вынести мусор, и капля дикой, звериной надежды: «А вдруг сегодня они всё-таки уберут наш двор?».
«Опять...»
Это слово стало нашим неофициальным зимним девизом.
Опять снег.
Опять гололёд.
Опять пробки.
Опять эта сюрреалистичная картина, когда взрослые, умные люди толкают по Океанскому проспекту автобус, словно бурлаки на Волге.
Я смотрю на эту привычную картину апокалипсиса и почему-то улыбаюсь. Потому что я родилась и выросла здесь.
Моя взрослая жизнь — это не календарь, отмеренный годами. Это хроника, написанная зимними коллапсами. Каждый крупный снегопад — как веха: «А, это был тот год, когда я познакомилась с будущим мужем, потому что мы вместе толкали его «Тойоту».
А это — когда у дочки отменили школу на неделю, и мы строили крепость в сугробе во дворе, пока папа пять часов пробирался с работы.
Я не хочу сегодня жаловаться.
Жаловаться на зиму во Владивостоке — всё равно что жаловаться на океан за то, что он мокрый.
Бесполезно и немного глупо. Я хочу просто вспомнить. Вслух. Вместе с вами. Потому что эта история — не про мэров, КамАЗы и тонны реагента.
Эта история — про нас. Про тех, кто каждую зиму с горькой усмешкой, лопатой в багажнике и неистребимой, дурацкой любовью к этому городу выходит на бой со стихией. И про то, как эта вечная битва делает нас семьёй. Пусть и немного нервной, вечно ворчащей, но невероятно спаянной.
Итак, устраивайтесь поудобнее, наливайте чего-нибудь горячего. Давайте перелистаем страницы нашего общего, снежного альбома.
Спойлер: концовка будет с открытым финалом. Как всегда.
Эпоха Черепкова: «Дядя Витя, а где снег убрать?» (Взгляд из родного двора)
Когда я слышу «Черепков», я вспоминаю не политика.
Я вспоминаю голос своей бабушки, стоявшей у телевизора в ноябре 1996-го. Она смотрела репортаж, где Виктор Иванович что-то горячо говорил, а за его спиной плыли по улице Лазо здоровенные зелёные БТРы.
Бабушка вздохнула, поправила платок и вынесла вердикт, который тогда разделял весь наш двор: «Ну, хоть армию позвал. А то техники-то у дяди Вити, видать, совсем нету».
Для нас, коренных владивостокских, зима Черепкова — это время, когда все взрослые мужики во дворе вдруг стали главными. Не мэр. Наш сосед дядя Миша с третьего подъезда, у которого был трактор (для дачи!), стал королём квартала.
После того снегопада 1997-го, когда сугробы стали «в несколько метров», он на своём тракторе три дня разгребал проезд. Мы, пацаны и девчонки, бегали за ним, как за героем.
А он нам: «Отстаньте, горячие пирожки несите! Ваш Черепков мне горючего не выделил, я на своём пахну!». И мы несли. Пирожки с капустой от тёти Гали, компот в трёхлитровой банке от бабы Люды. Мэр был где-то далеко, а наш двор выживал по своим, общинным законам.
И «дядя Витя» был для нас таким же символом беспомощности города, как и сломанные качели в песочнице — вроде и должен быть, а толку ноль.
А помните, как хлеб исчез?
Это был не трагический городской фольклор, а наша ежедневная реальность. Мне мама давала задание: после института — не домой, а «на разведку». Обойти три магазина и найти, где дают «по две буханки в руки». Это был квест! И главной добычей был не батон «Подольского», а новости.
Возвращаешься и докладываешь: «В «Океане» нет, в «Рассвете» выгружают, но очередь до остановки, а в ларьке у гостиницы «Амурский залив» — есть, но по паспорту!». И вся семья решала: а стоит ли идти за хлебом на другой конец города, если там тоже могут кончиться, пока дойдёшь? Мы не боялись.
Мы просто жили в условиях перманентного дефицита всего: продуктов, техники, дорог, здравого смысла.
И снег был просто самой наглядной его формой.
И самый смешной, конечно, был тот случай в декабре 1998-го.
История про то, как Черепков выгнал замов чистить снег у мэрии. Мы всей семьёй смотрели это по «Вести-Приморье». Папа фыркнул: «Вот, правильно. Пусть начальство тоже лопату в руках подержит, а не только в кабинетах бумажки». А бабушка его одёрнула: «Ты чего? Он же им не лопаты выдал, а пиджаки испортил! Мужик-то в отставке уже, вот и чудит».
Это был чистой воды домашний театр. Наш «дядя Витя» на экране устраивал последнее представление. И мы, зрители на диване, с попкорном из жареной кукурузы, давали свои оценки.
Никакой злобы. Скорее, снисходительная жалость, как к соседу, который затеял грандиозный ремонт, купил две тачки песка, а цемент забыл.
Вредное допущение: Так чему же научила нас эпоха Черепкова, если отбросить политику?
Простому, как лопата: никогда не жди, что проблема решится сверху.
Если во дворе снег — бери лопату и зови соседа.
Если нет хлеба — меняй на него макароны у тёти из соседнего подъезда. Городская власть была для нас явлением природы, как тайфун: о ней говорили по телевизору, её ругали, но повлиять на неё было нельзя.
Поэтому мы и стали такими самостоятельными.
Нас воспитывала не школа и не государство.
Нас воспитывал общий двор, общий снег и общая уверенность, что если всем миром не взяться — так и замёрзнем.
Эпоха Копылова: Когда снег превратился в розетку (Или как мы научились ненавидеть январь)
Если при Черепкове мы смеялись над абсурдом, то при Юрии Копылове научились его бояться.
Его эпоха — это тот самый момент, когда зимняя эпопея перестала быть уличной комедией и превратилась в домашний триллер.
Главным злодеем стал не снег, а его верный спутник — беспросветная, костоломная темнота.
Январь 2001-го. Мне 30, я уже живу отдельно в своей «двушке» на Чуркине. И после того новогоднего снегопада, который свалил на город двухмесячную норму, пришло второе испытание — мороз, сковавший даже пролив.
А потом — свет отключили. Сначала на час. Потом на три. Потом он не включался сутками.
Это сейчас у каждого есть power bank и можно почитать в телефоне.
А тогда?
Тогда был только шок от тишины. Тишины без холодильника, без телевизора, без привычного фона уличных фонарей за окном.
Батареи медленно остывали, и в квартире воцарился тот самый, пронизывающий холод, от которого не спасали три свитера.
Мы с мужем спали, не раздеваясь, под всеми одеялами в доме. Самым ценным предметом в доме стала газовая горелка. На неймы грели чай и еду.
И всё это под аккомпанемент воя ветра в щелях старых рам. Это было не «выживание» в романтическом ключе.
Это было унизительное и страшное ощущение того, что ты в одночасье отброшен на век назад.
А потом случилось то, что для меня до сих пор — главный символ той зимы. Пикет на трассе.
Женщины и дети, которые перекрыли дорогу на Хабаровск.
Я не была там. В этом не было политики.
Это была чистая, животная потребность крикнуть: «Люди! Мы замерзаем! Нам страшно!».
Копылов по телевизору просил отпускать сотрудников пораньше.
Но его уже не слушали. Потому что в тот момент мэром города был не он. Мэром был Мороз. И с ним договориться было нельзя.
Через год, в январе 2002-го, природа, казалось, решила добавить к страху спецэффектов.
Снежная гроза. Да-да, молнии и гром среди белого ада. Я ехала в троллейбусе, когда небо озарилось синим светом, а через секунду грохот потряс всё вокруг. Наш троллейбус встал. Намертво.
И тут мы увидели их — те самые БТРы, которые тащили обесточенные троллейбусы, как сломанные игрушки.
Это было настолько сюрреалистичное зрелище, что даже страх на миг отступил. Мы, пассажиры, тупо глазели в окна, пока нас на тросе волокли по проспекту.
И кульминация — снегопад декабря 2004-го.
Самый мощный за 80 лет.
В тот день я поняла простую вещь: власть всегда опаздывает ровно на один апокалипсис.
Пока мэрские службы готовились к «обычному» снегу, небо вывалило на нас годовые нормы.
Мой район отрезало от мира.
Четыре дня. Четыре дня, за которые мы, соседи, прошли путь от вежливого «Доброе утро» до совместного дележа последних пачек гречки и организации дежурств у единственного работающего таксофона, чтобы звонить родным.
Вредное допущение: Чему нас научил Копылов? Тому, что снег — это не про дороги. Снег — это про розетку в стене.
Что самый страшный враг — не сугроб под окном, а тишина в наушниках телефона, который не зарядить.
Что городская инфраструктура — хрупкая, как лёд на проводах, и ломается от первого же серьёзного удара стихии.
И главное — что когда становится по-настоящему холодно и страшно, женщины выходят на трассу. Не потому что им нечего делать. А потому что они — последний рубеж обороны дома.
И никакой мэр с этой правдой поспорить не сможет.
«Вова-гололёд» и эпоха абсурда: когда город стал большим катком
После суровых уроков Копылова нам казалось, что хуже уже не будет. Вселенская темнота и морозы должны были стать дном.
Но история, а точнее — климат, приготовила для нас новый сюрприз в лице Владимира Николаева.
И если его предшественники боролись (пусть и безуспешно) с количеством снега, то его визитной карточкой стало качество этого снега.
А именно — его волшебная способность превращаться в идеальный, зеркальный, непобедимый лёд.
За что он и получил своё народное, ёмкое и навсегда врезавшееся в память прозвище — «Вова-гололёд».
Февраль 2006-го.
Это был не снегопад. Это была многоходовка от самой природы.
Сначала снег, потом дождь, а под утро — резкий, ядовитый морозец.
Город проснулся и понял, что попал. Не в пробку. Не в сугроб.
Попал на один большой, гигантский, городской каток.
Я вышла из подъезда и просто остолбенела. Тротуар сиял, как паркет в Большом театре.
Сделать шаг было равносильно подвигу. Мы с соседками двигались, как пингвины, мелкими шаркающими шажками, вцепившись друг в друга.
Смешно? Безумно смешно. Пока ты не увидишь, как падает пожилая женщина. Пока сама не почувствушь, как адреналин бьёт в виски от каждого перемещения.
Но настоящий абсурд ждал на дорогах.
Автомобили не ехали.
Они медленно, безнадёжно скользили. Водители выходили и толкали их, сами едва удерживаясь на ногах. Это напоминало какой-то всеобщий, немой, ледяной балет отчаяния.
Я стояла на остановке «ДВГТУ» в толпе таких же замерзающих людей и наблюдала, как автобус, пытаясь тронуться, просто вращал колёса на месте, постепенно превращая лёд под собой в хрустальную крошку.
Нам пришлось толкать его. Все. Вместе. Студенты, бабушки, я.
Мы толкали автобус, а он, поддаваясь на сантиметр, тут же начинал скользить вбок. Это был уже не гнев, как при Копылове.
Это была какая-то космическая, всепоглощающая ирония судьбы. Город не просто встал. Он рассмеялся нам в лицо, блестя миллионами ледяных игл.
И самое поразительное — это наша реакция.
Никаких БТРов, никаких мэров на экранах. Было тихо.
И в этой тишине родился наш, народный, чёрный фольклор.
Анекдоты про «Вову-гололёда» расходились быстрее, чем слухи. «Почему Николаев — лучший мэр? Он каждому бесплатный каток под домом организовал!».
Мы смеялись.
Потому что плакать сил уже не было.
Мы фотографировались на фоне безнадёжно буксующих иномарок и ставили на них «лайки» в только-только появившемся «Одноклассниках».
Стихия снова стала фарсом, но фарсом более изощрённым, циничным и… липким. Буквально.
Вывод для читателя: Эпоха Николаева научила нас самому главному — смирению перед лицом идеального бездействия.
Мы поняли, что можно бороться с сугробами.
Можно, скрипя зубами, переживать темноту. Но бороться с гололёдом — все равно что бороться с законом физики.
Ты бессилен. И власть, как оказалось, тоже. Это было время, когда мы перестали ждать помощи. Мы просто научились скользить. И по льду, и по жизни. С горькой, ледяной усмешкой.
Вот мы и перелистали первые, самые яркие страницы нашего общего снежного альбома.
От абсурдных БТРов Черепкова и леденящей темноты Копылова до всеобщего катка «Вовы-гололёда».
И это только начало.
Впереди — эпоха Пушкарёва и подаренной лопаты, «великое стояние» 2017-го, ледяной дождь 2020-го и свежие, ещё не растаявшие воспоминания последних лет.
Но история — она ведь не в учебниках и не в сводках новостей. Она — в нас. В наших личных архивах памяти.
А какой снегопад запомнился вам больше всего и почему?
Ваши истории — это и есть настоящая, живая история Владивостока. Та, что пишется не чиновниками, а нами. Теми, кто каждый год с лопатой, иронией и странной любовью к этому городу выходит на очередной раунд борьбы со стихией.
Подписывайтесь на канал «Жить во Владивостоке» — здесь мы говорим о нашем городе честно, с юмором и без глянца.
Делитесь этим материалом с теми, кто прошёл те же снежные тропы. Давайте соберём нашу большую, общую, снежную сагу.
Держитесь там. И смотрите под ноги. А мы с вами — обязательно продолжим.