— Мариш, ну куда ты намылилась? Видишь же, меня шатает. Не сегодня-завтра слягу, потерпи уж, всё тебе останется, — тетя Ира отправила в рот ложку красной икры и капризно скривила губы.
— Солоновата. В том магазине у дома брала или в центре?
Я замерла в прихожей, уже в сапогах, с телефоном в руке. На экране гасло сообщение от Виктора: «Я жду у входа в парк. Ты где?»
— В центре, теть Ир. Как вы просили, — тихо ответила я, расстегивая молнию.
Опять. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Если я сейчас уйду хоть на час, она действительно устроит «концерт». И тогда я себя не прощу. А главное — прощай та самая «двушка» в сталинском доме с высокими потолками, ради которой я терплю этот спектакль уже третий год.
«Ты же у меня одна, Мариночка. Никого у тебя нет. Кому еще хату отписать? Только ухаживай по-человечески».
Я сняла пальто. Написала Виктору: «Прости, не могу. Тете плохо».
Он ничего не ответил. Больше он не писал мне никогда.
Уговор с тётушкой в вязаной кофте
Всё начиналось почти идиллически. Когда мамы не стало, тетя Ира — мамина младшая сестра казалась единственной родной душой. Ей было семьдесят два, мне — сорок пять. Жила она одна, бодрая, но бесконечно жалующаяся на «мотор» и «сосуды».
— Переезжай ко мне, — предложила она тогда.
— Свою квартиру сдашь, деньги копи. А за мной присмотришь. Мне ведь немного осталось.
Я согласилась. Посчитала: ну сколько это продлится? Год? Два? Квартира в центре стоит миллионов пятнадцать. Отличная подушка безопасности к пенсии. Да и зарплата у меня смешная, лишняя копейка со сдачи моего жилья не помешает.
Если бы я знала, на что подписываюсь.
Режим у нас выстроился армейский. В семь утра тонометр. Если цифры низкие — «я ухожу, неси воды». Если высокие — «ой, сейчас схватит». В любом случае нужно было бежать на кухню, заваривать особый травяной сбор, который продавался только в одной лавке на другом конце города.
— Ты почему молоко жирное взяла? — она вертела пакет в руках, словно я ей ерунду подсунула.
— Я же просила обезжиренное. Ты избавиться от меня хочешь?
— Теть Ир, там не было другого. Вечер, все разобрали.
— Поэтому, надо было раньше идти. Лень тебя погубит, Марина. Вся в отца, тот тоже был ни рыба ни мясо.
Я молчала. Глотала обиду вместе с остывшим чаем.
«Потерпи, всё твое будет» — эта фраза звучала как мантра. Она произносила её всякий раз, когда видела, что у меня начинают сжиматься руки.
Тень в прихожей
Шел четвертый год моего добровольного отшельничества.
Я научилась делать уколы и варить пресные супы-пюре. Моя зарплата уходила на продукты, потому что пенсию тетя Ира откладывала «на достойные проводы».
— Хочу, чтобы всё красиво было. Оркестр, кафе, — мечтала она, пересчитывая купюры в старой жестяной коробке из-под леденцов.
Я же ходила в пуховике, которому было семь лет. Стриглась сама перед зеркалом — тетю нельзя оставлять больше чем на два часа.
И вот я свалилась с жаром. Под сорок, лежу в своей комнатушке (бывшей кладовке), укрылась двумя одеялами, зуб на зуб не попадает.
Дверь приоткрылась. Тетя Ира, розовая после моего обеда, заглянула внутрь:
— Марин, ведро полное. Пахнет уже. Вынеси, а? Мне нагибаться нельзя, голова кружится.
— Теть Ир, я встать не могу. Горит всё внутри.
— Ой, ну что ты выдумываешь, — она поморщилась.
— Молодая кобыла, а всё немощную из себя строишь. Я вот в твои годы на заводе в две смены пахала. Ладно, лежи, барыня.
Она громко хлопнула дверью. Через пять минут я услышала, как она на кухне по телефону жалуется подруге:
— ...совсем разленилась. Лежит, притворяется. Ждет, когда я место освобожу. А я вот назло всем буду жить!
В тот момент мне захотелось встать, собрать сумку и просто исчезнуть. Уйти в ночь, в никуда.
Но я вспомнила цены на жилье. Вспомнила свою крошечную «однушку» на окраине, где жильцы убили ремонт. Вспомнила, что мне уже пятьдесят. Начинать с нуля было просто нечем.
И я осталась.
Кто здесь слабый?
Время шло странно. Для меня оно летело, забирая силы и нервы. Я смотрела в зеркало и видела там уставшую женщину с тусклым взглядом.
А тетя Ира словно консервировалась. В свои восемьдесят она выглядела лучше, чем в семьдесят пять. Щеки розовели, голос звенел, аппетит был отменным. Казалось, она питается моей энергией. Тянет её через эти ежедневные капризы и бесконечные просьбы.
Она пережила всех своих подруг.
— Таньки-то не стало, — сообщала она с каким-то мстительным удовлетворением, кладя трубку.
— А все хвалилась здоровьем. Вот тебе и здоровье. А я, видишь, скриплю потихоньку.
Я кивала. Я уже ни с кем не спорила. Я стала просто мебелью. Тенью, которая подает воду и помогает дойти до туалета.
Всё закончилось в ноябре 2025 года.
В тот вечер она была особенно невыносима. Требовала то открыть окно, то закрыть. То включить сериал, то выключить, потому что «громко орут».
— Всё не так делаешь. Без души, — ворчала она.
— Ладно, дай воды и иди к себе. Устала я от тебя.
Я принесла стакан. Она сделала глоток, посмотрела на меня своим цепким взглядом и вдруг сказала совершенно четко, без обычного нытья:
— Спасибо, Марина. Тяжело тебе со мной, знаю. Но ничего, скоро отдохнешь.
Это прозвучало так неожиданно, что я даже растерялась. Хотела что-то ответить, но она уже отвернулась к стене.
Тишина
Утром я проснулась от тишины.
Обычно в семь утра квартира уже наполнялась звуками: шарканьем, звоном посуды или кашлем. Но сегодня было тихо.
Полностью, стерильно тихо.
Я вошла в её комнату.
Тетя Ира лежала на спине. Лицо разгладилось, исчезла привычная гримаса недовольства.
Я подошла, коснулась руки. Ледяная.
Всё.
Десять лет. Десять лет моей жизни закончились вот так, в тихий вторник, под шум дождя за окном.
Первой мыслью было не горечь. Нет. Первой мыслью было: «Вот я и высплюсь». А второй: «Надо найти бумаги».
Я знала, где лежит тот самый конверт. В нижней полке тумбочки, под стопкой старых инструкций и коробкой с нитками. Она сама мне показывала его год назад. «Вот тут, — говорила она, - твоя награда».
Я вызвала службы. Пока ждала, сидела на кухне и смотрела на тот самый стул, где она вчера пила воду. Странная пустота накрыла меня. Я вдруг поняла, что даже не знаю, чем теперь заполнить день. Мне не надо бежать в лавку за травами, не надо варить кашу на воде. Я свободна.
И обеспечена. Квартира теперь моя.
Когда всё закончилось и квартиру покинули посторонние люди, я осталась одна. Подошла к тумбочке.
Спокойно. Было только усталое, тупое любопытство. Я открыла ящик, достала плотный синий конверт. Он был заклеен. На лицевой стороне размашистым почерком тети было выведено: «Вскрыть после прощания».
«Ну уж нет, — подумала я. — К чему эти театральные паузы».
Я подцепила край конверта ногтем и резко дернула. Бумага с треском поддалась.
Внутри лежал один лист плотной бумаги. Текст был напечатан на компьютере, внизу — синяя печать нотариуса и знакомая, острая закорючка тети Иры.
Я пробежала глазами по стандартной «шапке». Взгляд споткнулся на главном абзаце.
«...все принадлежащее мне имущество, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось, в том числе квартиру по адресу..., завещаю Благотворительному фонду помощи бездомным животным "Лапа надежды"».
Я перечитала. Еще раз. Буквы прыгали перед глазами, но смысл оставался прежним.
Фонд.
Животные.
Лапа надежды.
— А как же я? — шепот получился хриплым, будто я молчала несколько дней.
Ниже, мелким шрифтом, была приписка от руки. Тетя писала это сама, я узнала её колючий почерк, которым она обычно составляла списки покупок:
«Марина, ты женщина сильная, у тебя и так всё есть: руки, ноги, молодость. А собачкам никто не поможет. Ты не обижайся. Зато душа моя будет спокойна, доброе дело сделала. А ты себе еще заработаешь, не ленись».
Лист выскользнул из пальцев. Он спланировал на пол и лег рядом с моим тапком.
Я села на кровать. Ту самую.
Десять лет.
Десять лет я меняла ей белье, терпела, отказывалась от свиданий, от отпуска, от жизни. Ради чего? Чтобы она «сделала доброе дело» за мой счет?
Цена «доброго дела»
В груди поднялась горячая волна. Это были не слезы, а злой, какой-то лающий смех. Я засмеялась. Сначала тихо, потом громче.
Я хохотала, глядя на стену, где висел календарь за 2018 год. Она запрещала его снимать, потому что там был «милый котенок».
Котенок.
Лапа надежды.
Я встала и подошла к окну. За стеклом шумел город, тот самый центр, где я так надеялась жить.
Мне пятьдесят пять. У меня нет мужа, нет детей, нет карьеры. У меня есть «убитая» квартира на окраине. И десять лет, вычеркнутых из жизни черным маркером.
Я начала одеваться. Вещей оказалось немного — одна спортивная сумка. За эти годы я так и не обросла здесь бытом, жила как на вокзале, в вечном ожидании.
Перед выходом я заглянула на кухню.
На столе стояла банка с красной икрой. Почти полная. Та самая, которую я купила вчера на последние деньги, сэкономив на мази для спины.
Я взяла ложку. Зачерпнула большую, с горкой, порцию и отправила в рот. Соленая, жирная, вкусная.
Зачерпнула еще. И еще.
Я ела икру ложкой, прямо из банки, давясь слезами пополам со смехом.
— Вкусно, тетя Ира, — сказала я в гулкую пустоту кухни.
— Очень вкусно. Жаль, ты не видишь.
Выход
Я захлопнула дверь, оставив ключи на тумбочке.
На улице моросил дождь. Холодный, ноябрьский, противный. Но мне впервые за десять лет дышалось легко.
Я шла к метро и думала: «Зато я знаю точную цену надежде. Она стоит ровно банку красной икры».
А еще я думала о том, что завтра же пойду в парикмахерскую. И куплю себе пальто. Пусть в кредит, плевать. Новое, яркое пальто, может быть, даже красное.
И никогда, слышите, никогда — больше не буду ждать чьего-то конца, чтобы опять начать жить самой.
А как бы вы поступили на месте Марины? Стоило ли пытаться оспорить завещание в суде, доказывая, что уход — это тоже работа, или уйти с гордо поднятой головой было единственным верным решением?
***
Что было через час, когда Марина вернулась в свою пустую квартиру и раздался звонок от «безутешной» родни, — читайте в закрытой главе (здесь появится ссылка завтра утром). Там про реальную цену свободы и «сервиз Мадонна».
***
Подписывайтесь, если тоже считаете, что лучше жить в шалаше, но своим умом, чем во дворце, но в ожидании чуда.
P.S. Знаете, почему мне не жаль героиню?
Потому что девять из десяти женщин делают то же самое прямо сейчас.
Я разобрала эту ситуацию по косточкам.
> 👉 [ССЫЛКА НА РАЗБОР]