— Ирина Петровна, мы же просили... Вы опять заходили, пока мы спали?
Артем стоял в дверях спальни в одних трусах, почесывая заспанный живот. Вид у него был такой, словно я не цветы поливала, а совершила преступление века. А я всего лишь спасала фикус.
Бенджамин сохнет, если его не опрыскивать до восьми утра, это любому цветоводу известно. Но Артему, видимо, нет. Он же у нас «в цифре» живет, там фикусы не сохнут.
— У меня лейка на окне, а не под вашей кроватью, Артем, — я аккуратно поставила мокрый распылитель на подоконник.
— И потом, чего я там не видела? Ленку я рожала, а тебя в бане на даче наблюдала. Тоже мне, тайны мадридского двора в двухкомнатной хрущевке.
Дочь Лена только вздохнула, натягивая одеяло до подбородка. Она у меня мягкая, в отца. А вот зять попался принципиальный. Айтишник. У них, видите ли, «свои границы».
В моем понимании, свои границы заканчиваются там, где начинается моя квартплата. Но вслух я этого не сказала. Просто вышла на кухню ставить чайник. Думала, разобрались.
Как же я ошибалась. Это была только увертюра.
Замок как символ независимости
Вечером я возвращалась из магазина — несла картошку, молоко и тот самый торт «Наполеон», который зять любит. В подъезде услышала странный звук. Жжужание. Настойчивое, противное.
В квартире пахло жженым деревом и опилками.
Артем сидел на корточках перед дверью в их комнату. Рядом лежала стамеска и новенькая, блестящая латунью дверная ручка. С личинкой под ключ.
— Это что? — спросила я, опуская пакеты на пол. Банка глухо звякнуло.
— Это замок, Ирина Петровна, — зять даже не обернулся, сдувая стружку с косяка. — Чтобы фикусы поливались по расписанию. Нашему расписанию.
Меня обдало жаром. Дверь в моем доме, которую я не смогу открыть? В квартире, которую я получила от завода тридцать лет назад, где каждый гвоздь знает мои руки? Это было не просто хамство. Это был настоящий захват территории.
"Замки в квартире родителей, Артем, это первый шаг к съему жилья", — сказала я тихо. Но так, что Лена выглянула из ванной с перепуганными глазами.
— Мы просто хотим приватности, мам, — пискнула она.
— Приватность стоит денег, — отрезала я. — А пока вы копите на ипотеку, вы живете в общежитии имени меня. И в общежитии есть устав.
Артем молча вставил ключ, повернул его два раза. Щелк-щелк. Звук вышел сухой, окончательный. Он вынул ключ, сунул его в карман домашних штанов и посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжелый, спокойный. Так смотрят люди, которые уверены в своей победе.
Ну уж нет. Запереть дверь вы можете. А вот перекрыть воздух — не выйдет.
Ответный ход
На следующий день я пошла в магазин электроники.
Мальчик-консультант, юркий, с модной бородкой, долго пытался всучить мне какой-то планшет.
— Молодой человек, — прервала я его.
— Мне не нужно тыкать пальцем в экран. Мне нужно, чтобы оно говорило. Громко. Четко. И чтобы управлялось голосом.
— Тогда вот, умная колонка, — он похлопал по черному цилиндру.
— Последняя модель. Басы качает — соседи оценят. Есть голосовой помощник.
— Заваричивай.
Дома я водрузила черный цилиндр на самый высокий шкаф в коридоре, прямо против двери молодых. Розетка там имелась — мы еще при ремонте для бра делали, но бра так и не повесили. Теперь пригодилась.
Назвала я это чудо техники нейтрально — «Маруся». Хотя хотелось назвать «Командир».
Вечером молодые снова демонстративно закрылись на два оборота. Щелчок замка прозвучал как вызов. Я лишь усмехнулась, размешивая сахар в чашке. Запирайтесь на здоровье. Звуковая волна, все знают из физики за восьмой класс, проходит сквозь дерево прекрасно.
Утро началось ровно в 07:00.
— Маруся! — скомандовала я из кухни, пока жарились сырники.
— Включи плейлист «Бодрость». Громкость восемь.
И грянул гром.
Духовой оркестр ударил марш. Трубы ревели так, что звенели ложечки в серванте.
Дверь с новым замком содрогнулась. Через минуту она распахнулась. На пороге стоял Артем. Волосы дыбом, глаза красные. За ним маячила Лена, зажимая уши руками.
— Ирина Петровна! Вы что творите?! Суббота! Семь утра!
— А что? — я невинно перевернула сырник.
— У меня режим. В здоровом теле — здоровый дух. Вы же отгородились, я вас не вижу, не трогаю. Живу своей жизнью. А музыка... ну, я немолодая, слух уже не тот, приходится погромче.
Артем скрипнул зубами. Он посмотрел на колонку на шкафу. Потом на меня.
— Выключите.
— Не могу, руки в тесте, — я показала ему ладони в муке.
— И вообще, это умная техника, она только на мой голос настроена.
Он развернулся и ушел обратно в комнату. Щелк-щелк.
Наивный.
Музыкальная осада
Следующие три дня превратились в испытание нервов. В семь утра — марши или хор Пятницкого. В восемь вечера, когда Артем садился за свой компьютер работать (он, видите ли, сова, у него вдохновение ночью), я включала аудиокниги. Громко. Выбрала классику. Сцены балов и охоты звучали особенно убедительно.
Я видела, как они ходят — бледные, дерганные. Лена пыталась просить по-хорошему:
— Мам, ну дай ему поработать, у него сроки горят.
— А у меня культурныйе прогресс, Леночка. Я, может, всю жизнь мечтала классику переслушать, теперь зрение позволяет не читать, а слушать.
На четвертый день, во вторник, наступила странная тишина.
Я, как обычно, в 07:00 вышла на кухню. Крикнула привычное:
— Маруся! Гимн пионеров!
Колонка мигнула синим огоньком. И промолчала.
Я нахмурилась. Подошла ближе к коридору, задрала голову.
— Маруся! Громкость десять! Играй!
Черный цилиндр снова мигнул. А потом вдруг издал странный звук — словно кто-то хихикнул в микрофон.
Дверь молодых была приоткрыта. Я заглянула в щель. Артем лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. В руках у него был смартфон. Он не спал. Он улыбался.
И эта улыбка мне очень не понравилась.
— Маруся! — рявкнула я уже с угрозой, чувствуя, как внутри закипает не хуже чайника на плите.
— Включи хоть что-нибудь! Шансон! Громкость максимум!
Цилиндр на шкафу снова подмигнул. На этот раз не синим, а каким-то ехидным фиолетовым цветом. И вдруг заговорил.
Но не своим обычным, металлически-вежливым женским альтом. Из динамика донесся голос, от которого я чуть не выронила лопатку для сырников. Это был бас моего зятя. Только с легким, едва заметным цифровым эхом, словно он вещал из космоса.
— Ирина Петровна, — прогудела колонка с моего шкафа.
— Доступ к функции «Пытка звуком» временно заблокирован администратором сети. Рекомендую переключиться в режим «Тихое чаепитие». И да, сырники, кажется, горят.
Я замерла с лопаткой в руке. Посмотрела на колонку. Потом на дверь комнаты. Потом на сковородку — и правда, пошел сизый дымок.
Артем вышел из спальни медленно, по-хозяйски. В одной руке смартфон, в другой — тот самый ключ от новой двери. Он не выглядел ни виноватым, ни сонным. Он выглядел как человек, который только что выиграл в шахматы у голубя.
— Ты что сделал с моей техникой? — спросила я шепотом. Громче не получалось, связки перехватило от возмущения.
— Ты сломал казенное имущество?
— Я его не сломал, я его... адаптировал, — он подошел к шкафу, но не стал ничего трогать, просто нажал кнопку в приложении. Колонка мигнула зеленым и успокоилась.
— Вы забыли, Ирина Петровна, что эта штука работает от домашней сети. А роутер настраивал я. И пароли у меня. Вы купили «железо», но мозги у него теперь мои.
Он сел за стол, подвинул к себе тарелку.
— Так что пока я не разрешу, она будет петь только колыбельные. И только шепотом.
Условия
Вот тут мне захотелось швырнуть в него полотенцем. Но я сдержалась. Честно говоря, это было... впечатляюще. Я сражалась децибелами, грубой силой, как пехота в чистом поле. А он ударил из облака. Цифровой диверсант.
Я выключила плиту. Молча положила ему на тарелку два подгоревших сырника. Села рядом.
— Слушай меня, хакер, — сказала я, глядя ему прямо в переносицу.
— Технику ты мне, допустим, обезвредил. Но кухню мою ты не взломаешь. И холодильник тоже. Хочешь питаться байтами — пожалуйста. А нормальная еда тут по расписанию. Для тех, кто соблюдает устав.
Артем откусил сырник, поморщился от гари, но прожевал.
— А если мы перепишем устав? — спросил он спокойно. — Мы не в армии, Ирина Петровна.
— А где?
— В коммуналке. Элитной, семейной, но коммуналке.
Лена, которая все это время стояла в дверях и боялась вдохнуть, решилась подойти. Она села между нами, как миротворческий контингент.
— Мам, Артем, ну хватит уже. Давайте просто договоримся.
— Я предлагаю сделку, — зять отложил вилку.
— Я возвращаю голос вашей помощнице. Вы можете слушать свои книги и даже советскую эстраду. Но только в наушниках или когда нас нет дома. А утром — тишина. Полная. До десяти утра.
— А дверь? — прищурилась я. — Эта ваша баррикада?
Артем достал из кармана ключ. Блестящий, с мелкими зубчиками. Положил его на стол, ровно посередине, между сахарницей и салфетками.
— Дверь останется с замком. Нам это важно. Просто... психологически нужно знать, что мы можем закрыться. Но мы не будем запираться днем. Только ночью.
Ключ от всех дверей
Я смотрела на этот ключ. Маленький кусочек металла, из-за которого мы неделю жили как на бочке.
Знаете, я ведь почему злилась? Не потому что мне нужно было к ним в спальню. Боже упаси. Я злилась от внезапного чувства ненужности. Будто я старая мебель, которую можно отодвинуть, закрыть, выключить.
Но сейчас, глядя, как зять настраивает в телефоне мою колонку обратно, возвращая ей заводские настройки, я поняла одну вещь. Он не выгонял меня. Он просто строил свой мир внутри моего. И у него, черт возьми, получалось неплохо.
— Ладно, — буркнула я, забирая ключ со стола и вешая его на гвоздик у входа, рядом с ложкой для обуви.
— Пусть висит здесь. На всякий пожарный. Мало ли, утюг забудете выключить или еще что. Но без стука не войду. Обещаю.
Артем кивнул.
— Маруся! — скомандовал он. — Включи Ирине Петровне... что-нибудь душевное. Громкость три.
Колонка ожила, радостно пискнула и заиграла «На дальней станции сойду». Тихонько, мягко, ненавязчиво.
Мы пили чай. Артем доедал горелые сырники и даже похвалил — сказал, что любит с корочкой. Врет, конечно. Но приятно.
А я думала о том, что воспитание работает в обе стороны. Я учила их порядку, а они научили меня уважать чужую территорию.
И еще я поняла: умная колонка — вещь полезная. Но умная теща — та, которая знает, когда нужно выключить звук. Даже если очень хочется включить марш.
Потому что тишина в доме, где живут два поколения, иногда звучит лучше любой музыки.
А как у вас с границами в семье? Допускаете замки в межкомнатных дверях или считаете, что от родных секретов быть не должно?
Подписывайтесь, если тоже считаете, что худой мир лучше доброй ссоры (особенно с айтишниками).
P.S. Хеппи-энд в рассказе — это хорошо. Но в жизни так везет единицам.