— Светка, ты чего как не родная? Он терпел и нам велел, а ты в пуховик вцепилась, будто он тебя от последнего суда спасет!
Голос свекрови, Ларисы Ивановны, перекрывал даже гул толпы и плеск черной воды. Она стояла в своей монументальной шубе, похожая на боярыню Морозову, только вместо саней у неё был смартфон на селфи-палке.
— Мама, не кричите, — тихо ответила я, поправляя шарф. — Я же сказала ещё дома: я не полезу. У меня почки.
— Ой, почки у неё! — Свекровь картинно закатила глаза, убедившись, что другие по очереди нас слышат.
— У Ленки с третьего этажа вены узлами, и то пошла! Благодать — она любую хворь лечит. А ты просто гордячка. Смирения в тебе нет. Вить, ну скажи ей!
Мой муж, Витя, уже раздетый до плавок, стоял на снегу и мелко трясся. Губы у него были синие, а грудь колесом — он очень старался выглядеть богатырем.
— Свет, ну правда, — стуча зубами, выдавил он.
— Давай, не ломай кайф. Один раз живем! Грехи смоем, чистые будем!
Я посмотрела на него, на свекровь, на пар, валивший от проруби, и крепче сжала в руках термос с горячим чаем. Это был мой единственный якорь в этом театре абсурда.
Странный курорт
Всё началось еще два часа назад, когда Витя вдруг решил, что в этом году мы «должны». Не потому что постились, не потому что были на службе — в храме мы были последний раз на Пасху, куличи святили. А потому что «мужики с работы едут».
— Это традиция, Света! — гремел он, разыскивая плавки в шкафу. — Русский дух!
Я молчала. Я знала, что «русский дух» у Вити обычно заканчивается там же, где и фляжка, припасенная в бардачке. Я верю. Я читаю молитвы, когда мне страшно или больно. Но я убеждена: Нам дали тело не для того, чтобы мы испытывали его на прочность ради удачного кадра в соцсети.
Очередь к проруби напоминала странный курорт.
Мороз под минус пятнадцать, прожекторы режут тьму, изо рта пар. А вокруг — тела. Розовые, распаренные, гусиная кожа пупырышками. Пахло не ладаном, а чем-то крепким и дорогими духами.
— Проходим, не задерживаемся! — кричал в мегафон дежурный у ограждения.
Перед нами стояла компания молодежи. Девчонка лет двадцати скинула шубку прямо на снег. На ней был леопардовый купальник из двух веревочек. Она встала в позу, выпятила бедро и сложила пальцы «знаком виктории».
— Снял? — крикнула она парню. — Теперь давай видео, типа я крещусь и захожу!
Она перекрестилась — быстро, небрежно, как муху отогнала, и шагнула на ледяные ступени. Нога поехала.
— Ой, мамочки! — взвизгнула «паломница», хватаясь за поручень. — Холодно же!
Меня передернуло. Лариса Ивановна брезгливо поджала губы, но тут же навела на девицу камеру телефона. Контент сам себя не сделает.
— Вот молодежь пошла, — прокомментировала она, не переставая снимать. — Стыдно смотреть. Зато смелая! А ты, Светлана, всё жмешься. Тебе пятьдесят лет, а ты как маленькая.
— Я не маленькая, Лариса Ивановна. Я взрослая. Поэтому я в шапке.
Свекровь фыркнула. Ей нужен был спектакль. Ей нужно было, чтобы завтра она выложила в общий чат фото: «Мои очищаются!». И я в этом сценарии была слабым звеном.
Точка кипения на морозе
— Пошел! Пошел Витек! — загудели мужики из очереди.
Мы подошли к кромке. Витя, перекрестившись на прожектор (больше ничего он в темноте не нашел), с уханьем полез в воду.
— У-у-ух! — разнеслось над рекой.
Он окунулся раз. Два. На третий выскочил пробкой, пунцовый, глаза безумные.
— Хорошо! Благодать! — заорал он, хотя видно было, что от шока он с трудом соображает, где небо, а где земля.
Он выбрался на лед, от него валил пар. Лариса Ивановна тут же сунула ему полотенце, но не для того, чтобы вытереть, а чтобы он им красиво махнул.
— Стой! Не вытирайся, сейчас я сниму! Витя, бицепс покажи! Во-о-от, орел!
И тут она резко повернулась ко мне. Её глаза горели азартом режиссера, у которого горит съемочный день.
— Твоя очередь, Света. Давай шубу. Я подержу.
Она протянула руку к моему воротнику. Властно, безапелляционно. Как привыкла командовать всю жизнь.
Вокруг стояли люди. Чужие, мокрые, возбужденные. Все они смотрели на меня. Кто-то с любопытством, кто-то с осуждением. «Ну что же ты, давай, не задерживай».
Давление толпы — не хорошая штука. Оно тяжелее воды. Хочется просто сделать как все, чтобы отстали, чтобы перестали сверлить взглядами.
Я посмотрела на трясущегося Витю, который пытался попасть ногой в штанину. Посмотрела на черную полынью, где плавали льдинки.
Вспомнила своего доктора, который ещё осенью сказал: «Светлана Николаевна, любое переохлаждение — и мы снова ложимся в отделение».
— Давай, Света! — подбодрил Витя, стуча зубами. — Не будь курицей!
— Шубу, говорю, снимай! — Лариса Ивановна дернула меня за рукав.
В этот момент терпение треснуло. Громче, чем ломающийся лед.
Я перехватила термос поудобнее. Сделала шаг назад. И сказала тихо, но так, что слышно было даже людям вокруг:
— Нет.
— Что «нет»? — опешила свекровь.
— Я. Не. Полезу.
— Ты меня позорить вздумала? — прошипела Лариса Ивановна, багровея не хуже Вити. — Люди смотрят! Перед небом не стыдно?
— Мне не стыдно, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — У меня разум есть. И я не собираюсь его оскорблять, прыгая в ледяную воду с хроническим диагнозом ради ваших лайков. Я подожду в машине.
И, развернувшись, я пошла сквозь толпу к парковке, чувствуя спиной, как молчание родни превращается в бетонную плиту.
Тишина в эфире
Обратно ехали в полной тишине. Только печка гудела на полную мощность, да Витя иногда шмыгал носом. Лариса Ивановна сидела сзади, как обиженная императрица в изгнании. Она даже не листала ленту новостей — демонстративно смотрела в черное окно.
— Могла бы и поддержать, — буркнул муж, когда мы уже подъезжали к дому. — Я там стою, мерзну, а она… «Разум у неё». Умная больно стала.
Я промолчала. Я знала: сейчас говорить бесполезно. Они были на взводе — адреналин, обида и та самая «фляжка для сугреву», которую Витя всё-таки пригубил сразу после купания.
Дома было тепло. Божественно тепло. Я заварила свежий чай с лимоном и мятой, достала малиновое варенье.
— Будете? — спросила я, заглядывая в зал.
Витя сидел на диване, завернувшись в плед, и его трясло. Уже не героически, как на берегу, а мелко и жалко.
— Не надо мне твоего чая, — огрызнулась свекровь, проходя мимо меня в ванную. — Сами справимся. У нас благодать внутри.
— Ну, как знаете.
Я ушла в спальню, намазала руки кремом, прочитала вечернее правило — шепотом, про себя. И легла в теплую, сухую постель. За стеной слышалось покашливание и звон стаканов. Они «лечились» народными методами.
Утро героев
Утро наступило не с будильника, а с тяжелого, лающего кашля.
Я открыла глаза. Семь утра. За окном — синяя зимняя хмарь. В квартире пахло не святостью, а резкой мазью и перепревшим потом.
Я встала, накинула халат и вышла в коридор. Дверь в комнату свекрови была приоткрыта.
— Ох-х-х… — донеслось оттуда. — Голова раскалывается… Света! Света, у нас есть что-нибудь от жара?
Я заглянула. Лариса Ивановна, вчерашняя валькирия, лежала пластом. Лицо серое, под глазами мешки, на лбу испарина. Градусник на тумбочке показывал безжалостные цифры.
— Тридцать восемь и пять, — констатировала я, взглянув на шкалу. — Докупались, мама?
— Не язви, — прохрипела она, пытаясь приподняться и тут же падая обратно на подушку. — Это искушение. Слабость одолела.
— Это вирусы, Лариса Ивановна. Обычные земные вирусы, которые любят переохлаждение.
Я пошла в спальню к мужу. Витя спал, храпя так, что, казалось, вибрировали стекла, но лоб у него был горячий, как утюг.
— Витя, вставай. На работу опоздаешь.
Он открыл один глаз. Красный, мутный.
— С-свет… Я не могу. Ломит всё. Крутит. Позвони Иванычу, скажи, я свалился.
Я вздохнула.
Они лежали в разных комнатах, поверженные, слабые. Вчерашний пафос испарился вместе с паром над прорубью. Осталась только физиология: температура, платки и ломота.
Живая вода
Я пошла на кухню. Поставила варить куриный бульон. Нарезала лимон, достала из аптечки жаропонижающее и порошки. Те самые, которые «химия» и которые «настоящим верующим не нужны».
Через час квартира наполнилась запахом курицы — самым уютным, самым домашним запахом на свете. Я разлила золотистый бульон по чашкам.
Зашла к свекрови. Поставила поднос на тумбочку.
— Пейте, мама.
Она посмотрела на меня снизу вверх. В её взгляде уже не было вчерашнего вызова. Только усталость и какая-то детская обида на несправедливость мира.
— А ты? — спросила она тихо. — Ты как?
— А я на работу, — сказала я, поправляя ей одеяло. — У меня отчетный период. И почки, слава Богу, не болят.
Она отвела глаза.
— Ну, может, ты и права была, — буркнула она едва слышно, дуя на ложку. — Холодно вчера было. Очень холодно.
Я зашла к мужу, оставила ему таблетки и бульон.
— Лечись, герой. Вечером зайду в аптеку, куплю что посильнее, если хуже станет.
— Спасибо, Свет, — просипел он, пряча нос в кружку. — Ты это… прости, что наорал вчера. Дубак был.
Я вышла в прихожую, надела тот самый пуховик, который вчера так их раздражал. Посмотрела на себя в зеркало. Обычная женщина, пятьдесят лет. Не морж, не звезда соцсетей. Просто живая и здоровая.
Выходя из подъезда, я вдохнула морозный воздух. Солнце только вставало, окрашивая снег в нежно-розовый. Было тихо и красиво.
Грехи надо замаливать добрыми делами и заботой о ближних, подумала я, шагая к остановке. А не морозить себя ради лайков.
Поддерживать здоровье нынче куда дороже, чем поставить свечку. И уж точно дороже, чем просто сварить семье бульон.
А для вас Крещение — это таинство или экстремальный спорт для фотоотчёта? .
(Кстати, о том, как свекровь однажды решила нас лечить "заряженной водой", я уже как-то рассказывала — но это совсем другая история).
Понравилась история? Подпишитесь, чтобы не пропустить новые рассказы о том, как сохранять разум, когда вокруг творится абсурд.
P.S. А можно было и здоровье сохранить, и мужа не унизить? Можно.