Когда мы говорим о большевиках периода Гражданской войны, в массовом сознании часто возникает образ всепроникающей, многомиллионной партии, стоящей за каждым отрядом, комиссаром и ревкомом.
Однако документы и статистика начала XX века рисуют куда более противоречивую и куда менее монолитную картину. Миллионы коммунистов — это точно не про 1917 — 1922 гг.
Если проводить какие-то упрощенные аналогии, то партия большевиков с 1917 по 1922 гг. вовсе не являлась «постоянно растущим снежным комом». Скорее напоминала «губку», сжимающуюся и разжимающуюся в численности несколько раз.
Хотя с 1917 года партия перестала являться «подпольно-кадровой», она испытала несколько кризисов, вызвавших снижение численности в сравнении с Октябрем 1917 года.
Причин было много: военные потери и парт-мобилизации, чистки партии (да, уже в период Гражданской «положил партбилет на стол» — распространенное явление), разочарование партийцев в том или ином «повороте» (вплоть до НЭПа, который многие «старые революционеры» восприняли как «откат к капитализму»).
Первым кризисом стал 1918-й год, весна.
В марте 1918 года на VII съезде РКП(б) Я. М. Свердлов называл цифру в 300 тысяч членов партии. Вроде всё здорово, да?
Однако мандатная комиссия съезда признала бесспорным представительство лишь 135 тысяч партийцев, выявив массовые приписки на местах.
Позднее Центральное статистическое управление СССР пришло к еще более жесткому выводу: на начало 1918 года в России было около 115 тысяч большевиков, а с учетом «несоветских» территорий и «спорных окраин» — не более 150 тысяч.
Причина резкого сокращения (с 250 — 300 с лишним тысяч осенью 1917-го) была проста и показательна: партия стремительно теряла тех солдат, которые вступили в нее в 1917 году и сыграли решающую роль в Октябрьской революции.
Демобилизация, фронтовая неразбериха и разрыв связей с партийными организациями буквально «вымели» эти кадры из статистики.
«Наплевать, надоело воевать» — солдатики разбрелись по деревням и на местах парторганизации ещё только возникали.
Характерная черта того времени: один человек мог за полгода-год поменять три-четыре партии (в частности, к большевикам перетекло в итоге много бывших левых эсеров, анархистов, боротьбистов, меньшевиков и т.д. и т.п., но обратный процесс вообще-то тоже шел).
Особенно драматично ситуация выглядела в Петрограде. Осенью 1917 года — около 50 тысяч членов, в феврале 1918-го — 36 тысяч, к июню — 13,4 тысячи, а в сентябре — всего около 6 тысяч человек (Седьмой экстренный съезд РКП (б). Март 1918 г. Стеногр. отчет.).
Понятно, что многие ушли на фронт, в продотряды и т.д., но в целом уменьшение почти в 10 раз.
Но вот чем большевики отличались от тех же расколовшихся и в целом весьма энтропийных эсеров: единое руководство и попытки «сверху» исправить положение. В целом — успешные.
Падение численности не означало итогового ослабления партии. Напротив, большевики компенсировали его стремительным разрастанием партийного аппарата.
Если в начале 1918 года существовало всего 39 губернских комитетов, 52 уездных и 16 волостных, то уже к концу года картина изменилась радикально:
- 50 губернских комитетов,
- 350 уездных (рост в 6,7 раза),
- 1139 волостных комитетов (рост более чем в 70 раз).
Партия становилась менее массовой — но более управляемой и организованной, чего не получается сказать ни об одном из политических противников ленинцев.
К VIII съезду РКП(б) (март 1919-го) делегаты представляли 314 тысяч большевиков, однако уже к осени 1919 года, после первой масштабной перерегистрации и массовых мобилизаций на фронт, в партии оставалось менее 120 тысяч человек (впрочем, не будем забывать о том, что в РККА на пике находилось до 250 с лишним тысяч большевиков, причем примерные потери — 50 тысяч членов партии).
Затем последовал резкий перелом. Весной 1920 года «партийная неделя» дала взрывной рост: на IX съезде РКП(б) в марте 1920 года фигурировала цифра 612 тысяч членов.
Однако уже осенью того же года перерегистрация сократила численность примерно на треть.
Дальнейшая динамика выглядела так:
- март 1921 года (X съезд) — 732,5 тыс. человек
- март 1922 года (XI съезд) — 532 тыс. человек
Пик численности пришелся на начало 1921 года, после чего последовал новый спад.
Догадываетесь, почему? Правильно, с одной стороны — «малая зеленая война», причем с участием немалого числа бывших большевиков на стороне повстанцев. С другой стороны — НЭП, возмутивший тоже многих.
Особенно болезненным оказался удар по сельским партийным организациям. Переход к НЭПу, восстания и голод фактически обрушили деревенское партийное присутствие (но забегая вперед — крестьян в процентном соотношении в партии всегда было немного, это тема уже «социальных раскладов»).
Если в сентябре 1920 года в 15 губерниях в деревне насчитывалось 88 705 коммунистов, то перепись 1922 года зафиксировала всего 24 343 человека (Павлюченков С. А.«Орден меченосцев»: Партия и власть после революции. 1917— 1929.).
Цифры, звучавшие на партийных съездах в годы Гражданской войны, были заметно завышены. После ее окончания советская же статистика скорректировала данные (Итоги десятилетия советской власти в цифрах. 1917— 1927.), и наиболее достоверная динамика выглядит так:
- начало 1919 года — 251,5 тыс.
- 1920 год — 431,4 тыс.
- 1921 год — 585 тыс.
- 1922 год — 528,4 тыс.
Важный акцент в этой истории символично поставил П. А. Залуцкий (член Президиума и секретарь ВЦИК), докладывая итоги чистки 1921 года:
«Ни один партийный комитет не знал, сколько у него членов партии».
Но опять же, всё познается в сравнении. В августе 1920 года в РККА было примерно 270 тысяч коммунистов + сотни тысяч добровольцев (исследователь М. А. Молодцыгин полагал, что всего с 1918 по 1920 через РККА прошло 900 тысяч добровольцев, возможно цифра завышена, но всё равно внушает).
А теперь вспомним, что на Москву наступали «цветные полки» Добрармии общей численностью 20 — 25 тысяч человек (всего на фронте было больше 100 тысяч, но это от Полтавы до Царицына).
Петроград пыталась взять 15 — 18 тысячная «усиленная дивизия» (да ещё и расколотая на фракции). У колчаковцев на бумаге было 500 - 600 - 900 тысяч... а на фронте в период «Бега к Волге» — 135 тысяч (и сколько из них добровольцев, «идейных белых»?). И тоже крайне разнородные силы.
А для эсеров самое обидное, что их окромя Комуча и отдельных «зеленых отрядов» (ну и подполья разной степени успешности) — вообще почти не видно. То есть «численность членов партии» — это ещё не всё.
Подождите, а откуда тогда толпы большевиков, которые постоянно везде и всюду в каждой деревне атаковали белых?
Ну, это уже тоже оговаривалось: белым большевики мерещились всюду, они так называли анархистов, левых эсеров, боротьбистов, сибирских партизан, махновцев и даже петлюровцев.
Впрочем, справедливости ради, у красных тоже были «белочехи» и прочие «белофинны».
И любое крестьянское восстание — обязательно «кулацкое», даже если село выступило поголовно (а возможно и вчерашние большевики в рядах «зеленых» оказались). Здесь уже система ярлыков и «свой-чужой» работала будь здоров.
Большевистская партия в годы Гражданской войны была не гигантской монолитной массой поголовно убежденных революционеров, а неустойчивой, постоянно меняющейся структурой, разрываемой между фронтом и аппаратом управления.
Ее сила заключалась не столько в численности, сколько в контроле над механизмами власти и относительной дисциплине.
Именно поэтому история численности большевиков в 1917 — 1922 гг. — это не история неизменного роста, а история жесткого отбора, «приливов и отливов».
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!