Всем привет, друзья!
Из воспоминаний Черкашина Андрея Андреевича (литературная обработка)
В 1943 году, накануне очередной попытки прорвать немецкую оборону у так называемых Наполеоновых ворот на Смоленском направлении, произошло событие, которое тогда показалось странным, а со временем приобрело особый смысл. Именно через этот узкий проход в 1812 году рвались к Москве войска Наполеона, и именно здесь, спустя более чем век, снова решалась судьба земли русской.
Командиров рот и батальонов 133-й стрелковой дивизии собрал командир полка — подполковник Сковородкин. Он только что вернулся из Москвы и выглядел необычно оживлённым. Перед ним, прямо на расстеленном брезенте, лежали изогнутые стальные пластины защитного цвета. Мы с недоумением разглядывали эти странные предметы, не сразу понимая, для чего они предназначены.
— Противопульные панцири, — сказал Сковородкин, с заметным усилием поднимая одну из пластин. — Личное средство защиты пехотинца в бою. Ну что, кто рискнёт примерить?
Наступила пауза. Желающих не нашлось. Я и сам колебался: с одной стороны — любопытство, с другой — нежелание выделяться. Не хотелось выглядеть выскочкой перед товарищами. Однако взгляд подполковника почему-то остановился именно на мне. Возможно, сыграл роль алый знак «Гвардия» на моей гимнастёрке — тогда он ещё был редкостью. А может, дело было в том, что я до войны занимался вольной борьбой и сохранил хорошую физическую форму.
— Подойди, гвардеец. Попробуй, — коротко бросил он.
Я вышел вперёд. Панцирь лёг на грудь тяжёлым, непривычным грузом, и Сковородкин помог застегнуть ремни на спине. Первое ощущение — тяжело. Каска, автомат, а теперь ещё и сталь на груди. «Не человек, а танк», — мелькнула мысль. Сделал несколько движений, проверил, как слушается тело. Оказалось — терпимо. Более того, появилось странное чувство уверенности: грудь прикрыта, пуля не возьмёт, штыку и вовсе не пройти. В голове неожиданно всплыли образы древнерусских воинов — дружинников Александра Невского, сражавшихся в панцирях и кольчугах. Ведь не жаловались на тяжесть — и побеждали. Неужели мы слабее их?
— Ну как? — обратился подполковник к остальным офицерам. — Кто готов одеть свои роты в панцири?
Ответом снова стало молчание. Командиры переглядывались, перешёптывались, смотрели то на меня, то на Сковородкина с явным недоверием. Новшество вызывало опасения: тяжёлая броня сковывает движения, а в атаке ловкость и быстрота нередко решают больше, чем любая защита.
— Значит, добровольцев нет? — с досадой переспросил подполковник.
Я понял: если сейчас промолчать, дело просто закроют, так и не попробовав.
— Есть, товарищ подполковник. Моя рота готова.
Сковородкин улыбнулся:
— Вот и отлично. Запомни, Черкашин: войдёшь в историю как командир первой панцирной роты.
Две другие роты получили панцири уже по приказу. Особого недовольства не было. Наполеоновы ворота мы штурмовали не раз — и всякий раз откатывались назад под убийственным огнём пулемётов и винтовок. Немцы буквально косили атакующие цепи. Потери были тяжёлыми, и если существовал хоть какой-то шанс их сократить, за него стоило ухватиться.
Когда в роту доставили около сотни панцирей, я внимательно изучил конструкцию. Нагрудник представлял собой изогнутый лист высококачественной стали толщиной 3–4 миллиметра, повторяющий форму груди. Слева он фиксировался специальной лапой, а сзади удерживался ремнями. Конструкторы уверяли: броня выдерживает попадание пули с дистанции не ближе 50 метров. При необходимости защиту можно было усилить — нижнюю часть панциря, закреплённую на животе шарниром, откидывали вверх. Тогда грудь оказывалась под двойным слоем металла, хотя живот оставался открытым. Шарнир позволял наклоняться и двигаться, сохраняя относительную подвижность.
Бойцы примеряли «латы» с живым интересом. Спорили, рассуждали, гадали — спасут ли они от пуль и осколков, стоит ли терпеть лишний вес.
И вот в один из знойных августовских дней наша рота, облачившись в стальные нагрудники, замерла в траншее перед атакой. Накануне я напомнил бойцам, что мы идём на штурм тех самых Наполеоновых ворот, где в 1812 году сражались русские войска, в том числе кирасиры Кутузова — тяжёлая кавалерия в стальных кирасах. История, как ни странно, снова сходилась в одной точке — и в месте, и в деталях.
Перед нами: справа — железнодорожная насыпь, слева — болото, а между ними — глубоко эшелонированная немецкая оборона.
Мы жались ко дну траншей, ожидая конца артподготовки. Земля Смоленщины дрожала под разрывами, словно живая. Сколько крови она впитала за века — и не сосчитать. Казалось, если бы она умела говорить, мы услышали бы многое.
И вот — сигнал. Атака.
Я выскочил на бруствер и, сам не заметив как, крикнул словами, пришедшими будто из глубины веков:
— Вперёд! За мной! За землю русскую!
Рота поднялась дружно, цепь развернулась. Тяжесть панциря перестала ощущаться — адреналин сделал своё дело. По уставу командир должен идти за цепью, управляя боем, но в таком прорыве нельзя было иначе: я бежал впереди, крича «Ура!», и панцирь этому не мешал.
Как мы достигли первой линии, помню смутно. Зато отчётливо запомнил момент, когда мы ворвались в немецкую траншею. Завязалась рукопашная, стрельба в упор. Перед глазами до сих пор стоит лицо немецкого автоматчика в очках. Прижавшись к земляному траверсу, он бил по мне почти в упор. Три удара в грудь — три попадания. Панцирь выдержал. Я пошатнулся, но устоял. Немец видел, как пули отскакивают от стали, словно горох от стены. В его глазах за стёклами очков был животный ужас. Он бросил автомат и поднял руки. Я не стал его добивать.
Лишь после боя обнаружил, что ранен в правое предплечье — туда, где защиты не было. А взгляд того автоматчика я запомнил надолго.
За прорыв Наполеоновых ворот меня наградили первым орденом Красной Звезды.
Панцирь тогда спас мне жизнь. И не только мне: потери в «панцирных ротах» в тот день оказались заметно меньше обычных. Однако широкого применения броня в пехоте так и не получила. Лишь позже я слышал, что подобные нагрудники использовали при штурме кёнигсбергских фортов.
Со временем я узнал, что в фондах Центрального музея Вооружённых Сил не сохранилось ни одного образца противопульного пехотного панциря.
— Пустяки, — сказал мне один из научных сотрудников. — Мы вон бронепоезда храним.
А мне стало горько. Эта «пустяковая мелочь» спасла жизнь мне и многим другим. Да, в истории Великой Отечественной войны это всего лишь небольшой штрих. Но и такие штрихи нельзя стирать из памяти. Именно из них и складывается подлинная история войны.
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!