Андрей очень волновался, собираясь в дорогу. Он не представлял, что будет, когда они подойдут к той братской могиле, в которой, по сообщению из областного архива, были похоронены все, кого нашли на месте сожженного поезда, но ведь они не могли назвать своих имен... Если были найдены какие-нибудь документы, то имена этих людей есть, но их очень мало. Документов Световых найдено не было.
В Смоленске на вокзале их встретили женщина и мужчина, державшие табличку с названием организации, которая пригласила Световых. Мужчина был помоложе, а женщина в возрасте, с грустными глазами. Андрей и Маша шли по мокрому асфальту привокзальной площади, усыпанному желтыми листьями, слушая программу их пребывания в городе. Поселили их в гостинице, почти в центре, сегодня предложили отдохнуть с дороги, а завтра вместе с еще небольшой группой людей поехать к назначенному месту.
Расположившись в гостинице, Андрей и Маша вышли в город. Андрей повел Машу к тому дому, где семья жила до войны. Но на его месте стоял новый дом, построенный совсем недавно. Молодой сквер засыпал последними листьями землю вокруг молодых кленов и лип. Андрей молчал, оглядывая когда-то знакомые места и совершенно изменившиеся теперь.
Здесь прошло его детство, юность, здесь он увидел и полюбил девчонку с соседнего двора – длинноногую Ирку, Ирину, Иришу... В тридцать девятом году он окончил институт, у них к этому времени уже был Сережа, через год в мае родилась Машенька. Родители Ирины поселили их в квартире ее бабушки, которую взяли к себе, и молодая семья зажила спокойно и счастливо. Однако счастье длилось совсем недолго – началась война...
Маша видела, как волнуется отец, как жадно он смотрит вокруг, будто хочет увидеть то, что потерял много лет назад. Ее сердце разрывалось от жалости к нему и от страха за его здоровье. Ей окружающее не говорило ни о чем – слишком мала она была тогда, но она пыталась представить, как могла бы сложиться ее жизнь, если бы не война.
... За деревней, у начала поля, стоял небольшой обелиск. Сложенный из кирпича, покрашенный белой краской, он имел форму невысокого обелиска, с нанесенными красной краской словами: «Будем помнить всегда». Ниже лежала плита, на которой были высечены фамилии и имена тех, кто похоронен в этой могиле. После имен стояла цифра: «И еще 44 человека». Выйдя из автобуса, группа в молчании направилась к обелиску. Сопровождающие молчали, давая возможность приехавшим приблизиться к этому скорбному месту. Женщины начали плакать, достав платки из сумок, мужчины сдвинули брови. Андрей, увидев обелиск, сначала остановился на мгновение, чтобы перевести дыхание. Маша забеспокоилась:
- Папа, что с тобой?
Андрей предупредительно поднял руку:
- Все в порядке, Машенька!
Маша взяла его под руку, и они продолжили идти. Подошедшие остановились, склонив головы, вчитываясь в имена на плите. Женщина, сопровождавшая приехавших, негромко начала говорить, что они долго пытались восстановить имена тех, кто был отправлен с тем злополучным составом. Но труднее было найти имена тех, кого похоронили в этой братской могиле. Ведь находили и живых, раненых, их отправляли в другие деревни, их след терялся в вихре войны. Стоявшая рядом с Машей женщина спросила, кто у нее здесь. Маша ответила, что, возможно, мать и брат. Женщина покачала головой:
- А я сама была в этом поезде. Вместе с мамой и бабушкой. Мне было десять лет тогда... Меня спасли, потом отправили в детдом. Потом я искала своих, но безуспешно, и вот узнала, что погибших тогда похоронили здесь.
- А я не помню ничего. Мне было почти полтора года, папа говорит, что я ехала с мамой и братом, но не помню ничего, кроме того, что я ползу через заросли какой-то травы, которая очень пахнет... Но это просто как вспышка, может, это было вовсе не тогда...
- Вы счастливая. А я до сих пор просыпаюсь от страшного сна, где все горит и взрывается, люди кричат и горят заживо...
Она заплакала, повернувшись к могиле.
Андрей стоял, склонив голову, на его щеках играли желваки. Он не мог представить, что здесь, под этой плитой, лежат его любимые люди: молодая, красивая, жизнерадостная жена и маленький сын. Он приблизился к плите, положил цветы, которые купил на улице около гостиницы. Ему было трудно дышать, он расстегнул воротник рубашки. Маша всполошилась, быстро достала таблетку, дала отцу. Он не стал отказываться, положил под язык.
- Простите меня, - едва слышно проговорил он, поклонившись, и отошел от могилы.
- Папа, тебе плохо? – спросила Маша, беря его под руку.
- Да, Машенька, мне плохо, мне очень плохо. Я не смог защитить их, они, наверное, звали меня... И вот я жив, а они...
- Папа, ты ни в чем не виноват, была война...
Они вернулись в гостиницу, Андрей сразу лег, Маша быстро достала лекарства, накапала ему в стакан, положила ему в руку таблетки. Андрей молчал, и Маша не тревожила его разговорами. Она понимала, что не может чувствовать того, что переживает сейчас он.
- Ты, Машенька, пойди, погуляй, посмотри город, где ты родилась, - предложил Андрей.
Но Маша не согласилась: она боялась оставить отца одного:
- Ты отдохнешь, папа, и мы вместе пойдем погуляем. Хорошо?
Андрей согласился. Маша подошла к окну, откинула штору. День был серый, как настроение. По улице спешили люди, облетали последние листья. Андрею вдруг показалось, что это Ирина стоит у окна, так Маша была похожа на нее. И дочка сейчас была в том возрасте, когда они с Ириной поженились. Он еще раз убедился, что это его дочка, и поблагодарил судьбу, что дала ему возможность встретить ее.
На следующий день они уехали домой. В поезде Андрей понял, что теперь он навсегда попрощался с ними, хотя погибли они, как было написано на обелиске, 16 июля 1941 года.
Пелагея, провожая их в поездку, очень волновалась, поэтому несколько раз сказала Маше, чтобы она следила за состоянием отца. Они обещали вернуться через неделю, а может быть, даже раньше. К их приезду она приготовила пирожки с творогом, а другое решила сделать, когда приедут.
Пока их не было, она пересматривала фотографии, которых уже собралось достаточно, и Андрей привез из района специальный альбом, куда эти фотографии они вместе и вложили. На фотографиях они были и все вместе, всей семьей, и отдельно с Андреем. Вспомнила, что от той семьи, с Мишей, у нее не осталось ничего, ни одной фотографии, кроме тех, что были до их женитьбы. Она хотела было сделать портрет, как было модно тогда: брали две фотографии и делали один портрет, на котором изображенные были мало похожи на себя, но свекровь не позволила: слишком дорого это стоило.
Приехали Андрей с Машей девятого ноября, Пелагея встречала их у калитки. Она обняла мужа, заглядывая ему в лицо. Он поцеловал ее, Маша тоже, и они пошли в дом. Только в доме, усадив за стол, она спросила, как съездили. Андрей через некоторое время сказал, что теперь он считает, что исполнил свой долг. За ужином он предложил выпить за упокой души Ирины, его жены и матери Маши, и сына Сережи.
Пелагея предложила Маше переночевать у них, но Маша отказалась, она не хотела стеснять их, тем более что бабушка Матрена тоже ждала ее. Дома Машу ждало письмо от Виктора, в котором он писал, что уже согласовал отпуск с командиром, и если ничего не помешает, то через месяц он приедет.