Долго колдовал, размагниченный простудой, вытащив с лоджии, из шкафов искусственную ёлку и коробку с оставшимися игрушками.
Коробку с помятой, раздрызганной крышкой, упакованную в пыльный, пластиковый пакет.
Когда-то игрушки хранились в огромной коробке, напоминавшей сундук, и было их много-много.
Тонкостенные, очень красивые и хрупкие, болгарские игрушки: их присылали дальние родственники; советские – грубоватые: космонавты и богатыри на прищепках, массивные шары, кукуруза и застывшие в стекле цветы, шишечки, лисички и белочки.
От болгарских осталась одна верхушка – с прохудившимся боком, ржавые следы раскола, зато появились с годами новые – шары с зимними пейзажами, ангелы, бабочки.
Совсем не похожи на ёлочные игрушки – бабочки эти с зыбкими, полупрозрачными, золотистыми в прожилках крылышками, с прищепками, которые крепятся к веткам.
Долго ковырялся-колдовал, прикидывая, как лучше повесить, что и куда, потом – закутывал ёлку разными цветными гирляндами, одна составлена из крошечных шариков и не звонящих колокольчиков. Колдовал, думая, почему впервые твой мальчишка не принимает участие в украшение ёлки.
Эмоциональный контакт с ним потерян: начались каникулы, постоянно сидит в телефоне, играя, и друзья теперь – только виртуальные, и ты, переживая за его будущее, не ведаешь, что теперь делать. А до восьми лет практически не расставался с ним в прогулках-играх…
Кашель начинает бить, простуда под Новый год скорее забавна, нежели неприятна, и, надеясь к празднику оклематься, замираешь, глядя в окно, как в зеркало, но зеркало не бывает прозрачным.
Там – умиротворённо-убелённый двор. Ровно лёг снег.
…где-то, в ином времени-пространстве – совершенно другой мальчишка, живущий с молодыми папой и мамой в огромной коммуналке, впечатанной в дом-громаду московского центра, медленно наряжает ёлку.
С мамой?
Вероятно.
Мальчишка не помнит – поскольку сегодня он почти что стар, и только что закончил наряжать искусственную ёлку. Идёт четвёртый год, доживаемый без мамы, а папа умер, когда было мальчишке 19.
Тогда, в коммуналке, ёлку устанавливали огромную – потолки были три с половиной метра. Ёлку везли на санках в пёстрой зимней темноте, проколотой многими огнями, везли – и лапы её, казавшиеся чёрными, упоительно ароматные, нежно и слегка пружинили.
Иголки кололи не больно.
Ёлку устанавливали во второй комнате, в простенке, и главой возносилась она под потолок, и извлекался огромный сундук новогодних игрушек.
Коробка, конечно.
Сверху лежали свёрнутые гирлянды, и россыпь фонариков обещала таинственные, как звёздные, мерцания.
Наряжали с мамой. Мальчик забирался на стул, чтобы повесить игрушки на верхние лапы, и, вешая их, всё думал о гномах. Ложась спать, вглядывался в ёлку, вот же они – гномики: выберутся сейчас, будут перескакивать с игрушки на игрушку, резвиться…
Но тут мальчишка засыпал.
Ёлочные базары появляются числа двадцатого, и теперь, когда не покупаешь живую ёлку, проходя мимо них, любуешься зелёными феями, чьи рельефы так заманчивы.
После ремонта и перестановки, которые делали в квартире перед рождением ребёнка, всё было перемещено так, что ёлку стало некуда ставить: последний раз настоящую, правда очень маленькую, купили, когда мальчишке был год. Разместили её с мамой на шкафу: пролёт между верхом его и потолком достаточен.
Разместили.
Нарядили.
Раньше Новый год сопровождался ритуалами: они, связанные с мамой, вспоминаются грустью – живой, как ёлки, какими торгуют на базаре неподалёку от дома. А мимо, мимо проплывают украшенные лампочками трамваи: живая светящаяся сеть накинута на них.
За неделю покупалась ёлочка, благоухающая ароматно.
За пять дней наряжалась: мама очень серьёзно относилась к действу, выверяя на глаз равномерность и гармонию новогодней красоты.
Холодец, закупка еды, пироги…
Всё скатилось в бездну.
А его мальчишке нравилось украшать искусственную…
– Сынок, ангела повесим?
– Па, он очень тяжёлый, ветка не выдержит.
– Но здесь ветку можно отогнуть вверх, удержится, в них же проволочный каркас…
Мальчишка вешал шары, иные – словно светящиеся изнутри, как морские раковины.
Потом – закутывали ёлочку в гирляндную пестроту, снизу размещали белую материю, на которой расставлялись – Дед Мороз, снеговики, фигурки оленей, зайцев…
Красиво ж…
В этом году мальчишка, подошедший к тринадцатому своему году, не вышел даже, когда наряжалась ёлка.
Как я справился с украшением ёлки?
Не знаю.
Говорят, Новый год – праздник надежды. Но, скорее, – грусти, если посмотреть в корень: прожитое известно, будущее туманно.
Туманно настолько, что сгустки будущего страшат… Но ёлку – наряжаешь всегда. Вспоминая того мальчишку из коммуналки – живущего с молодыми папой и мамой. Ложишься спать с мыслью о гномах, прячущихся в игрушках – а мама только что выключила гирлянду, и не знаешь ничего, ничего о смерти, и чётко помня – до Нового года остаётся несколько дней…