Феномен хронического одиночества, если отбросить сентиментальную шелуху, часто являет собой странную картину внутренней "перенаселенности". Рассмотрим случай сорокалетней Елены, которая, будучи формально свободной, продолжает сожительствовать с призраками прошлого.
В ее психическом пространстве обитают сразу трое мужчин, и каждый из них занимает там доминирующие позиции. Когда ей в рамках терапевтической сессии предложили графически изобразить иерархию привязанностей, результат оказался обескураживающим.
Львиную долю ее эмоционального ресурса узурпировал отец. Оставшиеся незначительные участки поделили между собой юношеская влюбленность и бывший супруг. Самой же женщине, ее матери и дочери достались лишь жалкие периферийные зоны.
Разумеется, подобное распределение ролей не оставляет ни малейшего шанса на появление реального партнера, ибо место рядом с ней надежно занято фигурами, с которыми она ведет бесконечный диалог.
Мы наблюдаем здесь хрестоматийный пример психоэмоционального слияния, которое, к сожалению, часто игнорируется как нечто несущественное. Елена не просто помнит родителя; она продолжает жить с ним в одной ментальной плоскости.
Тот факт, что отец покинул семью, когда дочери было всего три года, и завел новых детей, лишь усугубил ситуацию. Отсутствие значимого взрослого парадоксальным образом сделало его влияние в ее жизни тотальным. Она не проживает собственную судьбу, а существует в режиме ожидания. Говоря проще, пытается задним числом заслужить признание того, кто ее отверг в раннем, очень уязвимом возрасте.
Фрейд, вероятно, нашел бы здесь идеальную иллюстрацию для своей теории навязчивого повторения. Психика, травмированная первичным разрывом, стремится не к исцелению через покой, а к воспроизведению исходной ситуации боли, в надежде на этот раз "переиграть" финал. Но финал, увы, остается неизменным.
Безусловно, этот сценарий обладает удручающей предсказуемостью и жесткой детерминированностью. Девочка, лишенная отцовского внимания, во взрослом возрасте обречена искать не партнера, а реконструкцию своей первичной травмы.
В шестнадцать лет Елена находит юношу, который по своим характеристикам является точной копией отца — не только внешне, но и своей эмоциональной холодностью. Его внезапное исчезновение без объяснений стало не ошибкой выбора, а закономерным подтверждением ее картины мира. Джон Боулби, автор теории привязанности, классифицировал бы это как тревожный тип, где объект любви ценен именно своей неуловимостью.
Последующий брак и развод лишь закрепили эту схему. Все эти мужчины — не самостоятельные личности, а всего лишь функции, призванные сыграть роль ускользающего идеала.
Отец стоит на пьедестале, второй мужчина пытается его заменить, третий заменяет второго. Это замкнутый круг воспроизводства отвержения, где женщина бессознательно выбирает тех, кто гарантированно ее покинет. Страдание кажется ей единственным достоверным доказательством любви.
Жак Лакан справедливо заметил бы, что желание человека — это всегда желание Другого. В данном случае желание Елены полностью подчинено желанию получить то, что ей не принадлежит. Пока фигура отвергающего отца наделяется сакральным смыслом именно благодаря своей недоступности, женщина остается в позиции зависимого ребенка.
Созависимость здесь выступает не как случайность, а как единственно известный способ взаимодействия с реальностью.
Она хочет быть с ними именно потому, что они ее отвергают, чем подтверждают ее глубинное убеждение в собственной неполноценности.
Впрочем, осознание этого губительного механизма дает надежду на выход из тупика, хотя это и потребует немалого мужества. Исцеление наступает не через поиск «правильного» мужчины, а через жесткое и бескомпромиссное взросление.
Придется свергнуть отца с пьедестала, признав его обычным человеком, чье равнодушие больше не является приговором всей жизни. Только став самодостаточной, женщина перестает нуждаться в недоступном родителе.
Алиса Миллер писала о драме одаренного ребенка, вынужденного обслуживать потребности родителей, но драма заканчивается там, где начинается сепарация. Именно в этот момент, когда исчезает невротическая потребность заслужить внимание, появляется возможность для отношений иного порядка. Мужчина становится нужен не для латания дыр в самооценке, а для бескорыстного обмена. И тогда рядом оказывается тот, кто способен на взаимность без условий, просто потому что сценарий отвержения перестал быть единственной доступной формой существования.