Дом теней
Два месяца Алиса провела в больнице.
Сначала ее многие навещали: работники отца, коллеги мамы и бабушки, друзья, знакомые. Даже родители и воспитатели из детского сада. Ее завалили подарками, фруктами и сладостями. Даже палата у нее была отдельная с доброй тетенькой , которая постоянно была рядом . Но чем больше проходило времени со дня аварии, тем поток посетителей все редел и редел.
Желающих взять под опеку девочку так и не нашлось.
После физического выздоровления Алису направили в детский дом. На восстановление психики ребенка потребуется гораздо больше времени. Так сказала врач социальному работнику детского дома.
Детский дом носил гордое, улыбчивое название «Солнышко». На фасаде даже была выцветшая мозаика с улыбающимся светилом. Но само здание, довоенной постройки, тонуло в тени гигантских, вечно шумящих тополей. Солнце сюда заглядывало редко и ненадолго, робкими крадущимися лучами, которые не грели, а лишь подчёркивали серость стен и пыль в воздухе.
Для Алисы это был не дом, а огромный, шумный аквариум, где она была немой, прозрачной рыбкой, затерявшейся среди других. Звуки здесь были особенными: гулкая казённая тишина, нарушаемая внезапными взрывами смеха или плача, скрип половиц, отдалённый звон посуды из столовой, шаги воспитательниц по длинным коридорам — чёткие, размеренные, несущие не утешение, а контроль. Пахло тут варёной капустой, супом, кашей и хлоркой, а еще ...чем-то неуловимо чужим — жизнью, собранной из обрывков. Из обрывков чужих жизней. Только начинающихся жизней, но уже с изуродованными трагедиями, горем и печалью.
Она научилась молчать еще в больнице. Голос ,которым она звала маму в машине, будто застрял где-то глубоко в горле, зарос пеплом, мхом за два месяца, которые казались длиннее чем вся ее предыдущая маленькая жизнь. Социальные работники и психологи, добрые, с мягкими голосами, называли это «аффективным мутизмом на фоне психологической травмы». Для Алисы же это была плотина. Единственная защита от мира, который мог в один миг отнять всё. Если не открывать рта, не выпускать наружу ни звука, ни чувства, то, может быть, больше ничего не заберут.
Её миром стал маленький рюкзачок, который был с ней в машине. Синий, с выцветшей картинкой бабочки. В нём жил Мишка. Не плюшевый, а тряпичный, сшитый когда-то бабушкиными руками из обрезков старого пальто. Один его глаз-пуговица оторвался в катастрофе и безвозвратно потерялся в грудке металла и стекла. Теперь Мишка смотрел на мир одним чёрным, слегка потрескавшимся глазом, а на месте второго зияла дыра, аккуратно зашитая суровыми нитками чужой, небрежной рукой. Он пах. Слабым, едва уловимым, но самым важным запахом на свете — смесью маминых духов ,, Пуазон ", табака от папиной куртки и той самой бабушкиной ванили с корицей. Он был единственным живым свидетелем «до».
Алиса не играла с ним. Она его держала. Засовывала руку в рюкзак и сжимала в ладони его потрёпанное тряпичное ухо, лапку, туловище. Это был её якорь. Пока пальцы чувствовали шершавую ткань, мир не опрокидывался окончательно. Она могла так сидеть часами: в углу игровой, на холодном подоконнике в коридоре, в изголовье своей казённой кровати в спальне на десять человек. Смотрела, как жила — осторожно, из укрытия.
Именно там, сидя под лестницей, где было тихо и пыльно, она услышала Разговор. Две женщины, одна в строгом костюме (соцработник), другая в привычном халате (заведующая), курили у открытого окна. Их голоса долетали обрывисто, смешиваясь с запахом дыма и осенней сырости.
«…Да, Волков. Представляешь, тот самый, со строительными проектами? Говорили, золотые горы крутил…»
«И что же? Где эти горы?»
Горький вздох. «Банку отошли. Все эти виллы, счета, акции… Одни долги. Пирамида, милая. Дутая империя. Ни родственников, ни гроша наследства. Девочка — чистый лист. Даже квартиру, ту, где они жили, и ту забрали. Ничегошеньки.»
Слово «ничегошеньки» повисло в воздухе, тяжёлое и окончательное. Оно впилось в Алису острее, чем осколки стекла когда-то. Папа, чьи руки были такими тёплыми и надёжными на руле, чей смех заполнял собой всё пространство, оказывается, играл в какие-то странные, взрослые игры с «дутыми империями». И проиграл. Проиграл так, что от него, от их общей жизни, не осталось ничего. Ни даже фотографии на тумбочке. Только долги, которые, как чудовища, сожрали всё, к чему она могла бы мысленно прикоснуться.
«Преуспевающий бизнесмен». Раньше это слово звучало для неё как «супергерой». Теперь оно звенело пустотой, как брошенная консервная банка. Оно означало, что его любви, его силы, его смеха не хватило, чтобы защитить их. Оно стирало папу-спасителя и рисовало другого — незнакомого, слабого, виноватого.
Контраст был абсолютным, разрывающим. Внутри неё ещё жило тепло салона той машины, вкус пирога, уверенность, что она — центр вселенной, которую папа построил будто бы из прочного, нерушимого материала. А снаружи, в холодном свете фактов, эта вселенная оказалась карточным домиком, который рухнул, оставив после себя лишь финансовые отчёты и банковские претензии.
Она сильнее сжала в рюкзаке Мишку. Его тряпичное тельце было твёрдым от спрессованной ваты. Они забрали всё, но тебя не нашли, — мысленно шептала она ему. Ты — не долг. Ты — не имущество. Ты мой.
И в этом «моё» была вся её ярость, вся её печаль, вся её крошечная, непокорённая территория. Банк мог забрать виллы и счета. Судьба забрала родителей, бабушку. Но этот кусок тряпки, пропахший любовью, — это было её. Последний клочок земли в руинах её мира.
В тот вечер, лёжа в кровати и слушая, как во сне всхлипывает соседка по спальне, Алиса просунула руку под плоскую, пахнущую стиркой подушку. Там, в тайнике, лежал Мишка. Она прижалась щекой к холодной наволочке. В горле опять стоял тот самый крик, который не мог вырваться. Но теперь к боли потери добавилась новая, странная горечь — горькое разочарование в том папе, которого она знала, и страх перед тем незнакомцем, чьи «золотые горы» рассыпались в прах.
Она была наследницей ветра. Ветра, который гудел в тополях за окном, выл в пустых глазницах былого счастья и унёс с собой всё, кроме запёкшейся боли в сердце и тряпичного медвежонка в синем рюкзаке, да любимой книжки детских стихов.
Наследница ветра...наследница, повзрослевшая за считанные секунды. Наследница без наследства...Хотя...в наследство осталась память и запах счастья.