— Ты с ума сошёл? Ты вообще меня слышишь сейчас или у тебя в голове уже праздничный стол накрыт?
Ольга стояла посреди кухни, прижав телефон к уху, и смотрела в окно на серый двор, где кто-то безуспешно пытался завести старую «Ниву». Было утро, ещё даже кофе не допит, а Станислав уже говорил так бодро, будто это не понедельник, а начало долгожданного отпуска.
— Оль, ну чего ты сразу заводишься? — он говорил быстро, с приподнятой интонацией, как человек, который уверен, что делает что-то хорошее. — Я тебе отличную новость сообщаю. Мама, тётя Вера, дядя Коля и отец приедут. На недельку. Все вместе. Уже билеты взяли.
Она молчала секунд пять. Ровно столько, чтобы не сказать лишнего.
— Ты… пригласил их? — спокойно уточнила она, хотя внутри уже поднималось знакомое, тяжёлое, как вода в подвале после ливня.
— Ну а что тут такого? Это же семья, — он даже усмехнулся. — Лето, все давно не виделись. Надо же когда-то собраться. Ты у меня умница, всё организуешь. Я знаю.
Вот это «ты у меня умница» прозвучало как приговор. Не как комплимент — как ярлык, приклеенный намертво.
— Стас, — сказала она медленно, — ты сейчас перечислил людей, которых пригласил жить в нашу квартиру. Ты со мной это обсуждал?
— Оль, ну не начинай, — раздражение в его голосе мелькнуло впервые. — Что тут обсуждать? Нормально же всегда было. Мама поживёт в нашей комнате, мы на диване, тётя с дядей — в гостиной. Отец вообще неприхотливый, ему хоть где.
Она закрыла глаза. В голове мгновенно прокрутились картинки: чужие сумки в коридоре, бесконечные кастрюли, комментарии «а мы так не делаем», утренние разговоры на повышенных тонах и вечная обязанность улыбаться.
— Ты их пригласил — ты и занимайся, — сказала она. — Готовь, стирай, развлекай, слушай рассказы про то, как «раньше было лучше». Я в этом не участвую.
На том конце стало тихо.
— Это что сейчас было? — наконец спросил он. — Ты шутишь?
— Нет.
— Ольга, ты вообще понимаешь, как это выглядит? — голос стал жёстким. — Родня приедет, а жены нет? Это позор. Ты жена, если что. Не соседка.
— Я человек, если что, — отрезала она. — И бесплатной прислугой я больше не работаю.
Он выдохнул шумно, как будто его только что оскорбили.
— Ты всё драматизируешь. Неделя. Всего неделя.
— Для тебя, — сказала она. — Не для меня.
Разговор оборвался резко. Она сама нажала «сбросить» и положила телефон экраном вниз, словно от этого он перестал существовать.
Кухня была обычная, их, обжитая: магнитики на холодильнике, старый стол со следами от кружек, занавеска, которую Станислав когда-то назвал «деревенской», но так и не поменял. Всё это вдруг показалось декорацией к чужой жизни, в которой от неё ожидали одной-единственной роли.
Ольга села, допила холодный кофе и вдруг ясно поняла: если она сейчас проглотит это, дальше будет только хуже. Не на этой неделе — потом. Всегда потом.
Она встала, открыла шкаф в спальне и достала чемодан. Тот самый, лёгкий, на колёсиках, который покупала для командировок. Чемодан оказался удивительно вместительным, когда в него складываешь не наряды, а своё решение.
Станислав вернулся домой вечером. Увидел чемодан в коридоре и даже обрадовался.
— Вот, я же говорил, — бросил он, снимая куртку. — Собралась. Молодец. Мама обрадуется.
Ольга застегнула молнию и посмотрела на него внимательно, почти с любопытством, будто видела впервые.
— Я уезжаю, — сказала она. — В отель. На неделю. Может, дольше.
Он рассмеялся. Искренне.
— Да ладно тебе. Куда ты поедешь? Что за детский сад?
— В «Сосновый бор», — ответила она. — Я уже забронировала номер.
Смех закончился.
— Ты серьёзно сейчас? — он подошёл ближе. — Оль, ты что устраиваешь?
— Я устраиваю себе нормальную жизнь. Хотя бы на время.
Он начал говорить быстро, путано: про семью, про то, как «у людей жёны как жёны», про неблагодарность и про то, что она его подставляет. Она слушала, кивала, но внутри уже была где-то далеко — в тихом номере с закрытой дверью, где никто не спрашивает, что на ужин.
Она ушла без хлопанья дверью. Чемодан тихо катился по лестнице, и этот звук показался ей неожиданно приятным.
Станислав остался один в квартире, полной будущего. Он прошёлся по комнатам, прикидывая, что куда поставить, что купить, что приготовить. В голове всё ещё жила уверенность: перебесится, вернётся. Куда она денется.
К среде Станислав окончательно перестал понимать, где в его квартире кончается утро и начинается ночь. Время слиплось в вязкую массу из запахов, голосов и чужих шагов. Дом, который ещё неделю назад был просто тесноватым, но своим, теперь жил отдельной, враждебной жизнью.
Первым пал диван.
Тот самый, на котором они с Ольгой вечерами смотрели сериалы, спорили, кто пойдёт мыть кружки, и где лежала её подушка — с выцветшей наволочкой и запахом её крема для рук. Отец Станислава занял его без разговоров, будто так и было задумано изначально. Разложил свои вещи, бросил пульт куда-то в недра сиденья и, не спрашивая, подложил под голову именно ту самую подушку.
— Нормальная подушка, — буркнул он, когда Стас замялся. — Мягкая.
К вечеру она уже пахла чужим потом и табаком. Станислав хотел было убрать её, отнести в спальню, но махнул рукой. Какая разница, если всё равно завтра будет хуже.
Кухня стала отдельным филиалом ада. Постоянно что-то кипело, шкварчало, остывало и снова разогревалось. Раковина не пустовала ни минуты. Он мыл посуду утром, мыл днём, мыл ночью — и каждый раз она снова была полной, как насмешка. Казалось, тарелки размножаются сами.
— Стасик, а у тебя средство закончилось, — невинно сообщала тётя Вера, глядя на почти полный флакон. — Я просто привыкла, чтобы другое было.
Она вообще всё тут «привыкла» делать по-своему. Особенно в кабинете Ольги. В четверг он зашёл туда и не сразу понял, что именно не так. Потом дошло: папки стояли не в том порядке, бумаги были переложены, какие-то записи исчезли.
— Я тут порядок навела, — сказала тётя Вера с гордостью. — А то у неё всё как-то… странно было.
— Там был порядок, — глухо ответил он.
— Ну конечно, — хмыкнула она. — Женский порядок.
Он не стал спорить. Сил не было. Он вообще перестал спорить — с кем бы то ни было. Его функция в этом доме сузилась до простых движений: открыть дверь, закрыть дверь, принести, унести, купить, вымыть. Бесплатный швейцар с пропиской.
Мать держалась особняком, но именно от неё шло самое тяжёлое давление. Она не кричала, не командовала. Она говорила тихо, почти ласково, но каждое слово ложилось камнем.
— Семья — это же святое, сынок, — вздыхала она, наблюдая, как он трет стол. — А сейчас все какие-то… отдельные. Каждый сам по себе.
Он кивал. Что тут скажешь.
— Ольга у тебя, конечно, женщина с характером, — продолжала мать, будто между делом. — Но характер — это хорошо, когда в меру. А так… ну ты сам понимаешь.
Он понимал. И от этого понимания становилось физически плохо.
К четвергу он начал ловить себя на мысли, что скучает по тишине. Не по Ольге даже — по тишине как таковой. По утрам без комментариев, по вечерам без обсуждений, кто что сделал не так.
А потом наступила пятница.
Он решил сварить рис. Просто рис. Без затей. Потому что если не он — никто. Поставил кастрюлю, отвлёкся на звонок, вернулся — запах уже был тот самый, тревожный. Дно подгорело.
Он стоял, смотрел на эту кастрюлю и чувствовал, как внутри что-то медленно, но верно ломается.
— Сынок, — раздался голос матери за спиной, — ну кто же так рис варит?
Он не ответил. Не огрызнулся, не оправдался. Просто выключил плиту, взял куртку и вышел из квартиры, не глядя ни на кого.
Лифт ехал вечность. На улице было шумно и как-то слишком свободно. Он шёл, не разбирая дороги, и в голове вдруг всплыли слова Ольги — спокойные, без истерики: «Ты их пригласил — ты и занимайся».
Пророчество, чёрт возьми.
Он остановился, достал телефон и набрал адрес отеля. «Сосновый бор». Тогда это название казалось ему смешным. Теперь — единственным возможным выходом.
— Собирайся. Поехали домой.
Станислав сказал это так, будто имел на это полное право. Будто всё ещё стоял в своей кухне, среди кастрюль и голосов, и просто на минуту вышел покурить. Он стоял посреди холла отеля — мятый, невыспавшийся, с покрасневшими глазами и запахом чужой квартиры, который, казалось, въелся в одежду навсегда.
Ольга сидела в кресле у окна. На коленях — книга, рядом чашка с уже остывшим чаем. Она подняла глаза, посмотрела на него спокойно, без удивления, будто знала, что он появится именно так — без предупреждения, без плана, с одним-единственным требованием.
— Здравствуй, Стас, — сказала она. — Ты как сюда вообще прошёл?
— Не уходи от темы, — он раздражённо махнул рукой. — Нам надо ехать. Это уже не смешно.
Она отметила про себя, как он всё ещё говорит «нам», хотя «нас» уже давно не существует в том виде, к которому он привык. Отметила — и снова опустила взгляд в книгу.
— Я никуда не еду, — сказала она. — Я здесь живу. Пока.
Он усмехнулся. Нервно.
— Ты вообще в курсе, что у меня там происходит? — голос сорвался. — Это кошмар. Они везде. Я… я уже не понимаю, где мои вещи.
— Представляю, — кивнула она. — Ты неделю живёшь в аду.
— Вот! — он резко шагнул ближе. — Вот именно! И ты должна быть там. Это твой дом тоже!
Она закрыла книгу. Медленно, аккуратно, будто этим жестом подводила черту.
— Нет, Стас. Это ты так решил. Без меня.
Он начал говорить быстро, сбивчиво, как человек, который долго держался, а теперь выпускает всё сразу. Про стыд, про мать, про то, что «нормальные жёны так не делают», про то, что он устал и что ему тяжело. В каждом слове сквозило одно и то же: вернись и забери это у меня.
Ольга слушала молча. Не перебивала. И от этого ему становилось только хуже.
— Ты вообще понимаешь, как ты меня подставила? — почти выкрикнул он. — Они спрашивают, где ты! Что я должен говорить?
— Правду, — спокойно ответила она. — Что ты решил всё за меня.
Он замолчал. Словно эта простая фраза ударила сильнее крика.
— Ты не имеешь права так со мной поступать, — уже тише сказал он. — Мы семья.
Она посмотрела на него внимательно, долго. В этом взгляде не было злости — только усталость и ясность.
— Семья — это когда спрашивают, — сказала она. — А не ставят перед фактом.
Он сел на край кресла напротив, обхватил голову руками.
— Мне реально плохо, Оль, — пробормотал он. — Я не вывожу.
— Знаю, — ответила она. — Я именно об этом и говорила.
Он поднял на неё глаза.
— О чём?
Она выпрямилась, словно собираясь сказать что-то очень простое и очень важное.
— Ты просто неделю прожил в том аду, — сказала она ровно, — в который хотел ввергнуть меня на всю жизнь.
Он открыл рот, но не нашёл слов. Всё, что он хотел сказать — про любовь, про традиции, про «так принято» — вдруг рассыпалось, стало мелким и неубедительным. Он впервые по-настоящему понял, что она не капризничала. Не блефовала. Она спасалась.
— И что теперь? — глухо спросил он.
Ольга пожала плечами.
— Теперь ты сам решаешь, как жить дальше. Я свой выбор сделала.
Она снова открыла книгу. Не демонстративно — просто потому, что разговор для неё закончился. Он сидел ещё минуту, потом встал. Хотел что-то сказать напоследок — важное, решающее, — но не смог.
Он вышел из отеля так же, как и вошёл: с ощущением, что что-то необратимо потерял. Только теперь это было не удобство и не контроль. Это было уважение. И иллюзия, что мир всегда будет подстраиваться под него.
А Ольга осталась у окна. За стеклом шумели сосны, и в этом шуме было больше покоя, чем во всех её прежних попытках быть «правильной женой». Она перевернула страницу и впервые за долгое время почувствовала: дальше — будет по-другому.
Конец.