— Открой дверь, Кира. Объясни мне нормально, в чём дело, — голос Вадима звучал сдавленно, будто он говорил, закусив губу. Не просил, не требовал — констатировал, как неизбежность.
— Объяснила уже. Всё, что могла, — она ответила, не отрываясь от окна, за которым медленно таял грязный снег. — Больше нечего объяснять.
— То есть ты просто меня выставляешь? — в его тоне прорвалось неподдельное изумление. — Без разговора? Без… ну, Кира, это же смешно! Мы же не дети, чтобы вот так, хлопнув дверью!
Она повернулась к двери, хотя он этого не видел. Прислонилась лбом к прохладному дереву.
— Разговор был. Много раз. Ты их просто не слышал. Ты слышал только себя. И маму.
За дверью наступила тишина — густая, обидчивая. Потом послышалось негромкое ворчание Тамары Сергеевны, её приглушённый басок: «Я же говорила, Вадим. Говорила. Без корней человек, ветром носит. Купили ей жильё — она и зазналась».
Кира усмехнулась вполсилы. Купили «ей». Это была любимая тема свекрови. Да, первоначальный взнос на эту двушку на окраине Москвы, в панельной девятиэтажке, дали они. Родители Вадима. «Вложение в будущее семьи», как торжественно изрёк тогда отец. А она семь лет платила ипотеку из своей учительской зарплаты, пока Вадим «вкладывался в перспективный проект» и «наращивал потенциал». А теперь выяснилось, что проект этот трещал по швам, и потенциал надо было срочно спасать её деньгами, вернее, её подписью под бумагами, которые лежали в красивой папке у него в портфеле.
— Кира, не упрямься, — снова заговорил Вадим, но уже без прежней уверенности, с ноткой усталой покорности судьбе. — Давай обсудим, как взрослые люди. Открой. Или ты хочешь, чтобы соседи всё слышали?
— Соседи уже всё про нас знают, — спокойно возразила она. — От тебя и твоей мамы. Что я неблагодарная. Что я живу вашими трудами. Так что пусть слушают дальше. Мне не стыдно.
— Что с тобой случилось? — почти простонал он. — Раньше ты была другой!
— Раньше я была удобной, — чётко сказала Кира. — А сейчас устала. Ушла с дивана, где ты меня удобно расположил. И, знаешь, оказалось, что у меня свои ноги есть.
Тамара Сергеевна не выдержала.
— Вадим, прекрати этот балаган! — прошипела она уже прямо в дверь. — Она не уважает ни тебя, ни нашу семью! Она на шею тебе сесть хочет! Квартира-то формально её, а вбухали мы! И ты вложился! А она теперь цацу из себя строит!
— Мама, отстань! — вдруг резко крикнул Вадим. И снова, уже Кире: — Послушай. Да, были бумаги. Да, я хотел, чтобы ты подписала. Но не для себя! Для нас! Чтобы вытащить этот чёртов стартап, чтобы были общие деньги! Да, я не всё объяснил… я боялся, что ты не поймёшь, запаникуешь…
— Не надо, — перебила его Кира. — Не надо теперь этого. Ты не боялся, что я запаникую. Ты боялся, что я откажусь. И рассчитывал, что я, как всегда, кивну и подпишу, потому что «Вадим лучше знает». Потому что «не лезь не в своё дело». Потому что «ты же мне доверяешь».
Она говорила ровно, без слёз, и сама удивлялась этому спокойствию. Оно пришло не сразу. Сначала был ужас, когда она в его планшете (он просил проверить почту) наткнулась на переписку с юристом и партнёром. Потом холодная ярость, когда сопоставила даты, суммы, свои же наивные вопросы: «Вадя, а куда мы едем в отпуск?», на которые он отмахивался: «Потом, Кир, потом, сейчас кризисный момент». Потом долгие бессонные часы, когда она перебирала, как чётки, все эти годы: его решения, её молчаливое согласие; его советы с мамой за закрытыми дверями, её роль милой декорации, которая должна улыбаться и накрывать на стол.
А потом пришло это — тихое, каменное решение. Поменять замок. Собрать его вещи. И сказать «нет».
— Я забрал свои вещи из прихожей, — сказал Вадим после долгой паузы. Голос опустошённый. — Но это не конец, Кира. Ты понимаешь? Мы связаны. Ипотека, общее имущество…
— Обращайся к юристу, — сказала она. — Мой тебе уже дал все разъяснения. И своего найми. Не стоит нам пользоваться одним специалистом. Как выясняется, у него слишком своеобразное понимание «общего».
Она отошла от двери. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. В кухне пахло вчерашней заваркой и яблоками. Её мир. Теперь полностью.
— Ты пожалеешь, — донёсся из-за двери последний, уже формальный, как отговорка, выстрел.
— Возможно, — сказала она в пустоту. — Но это будет моя ошибка. А не твоя.
Она услышала удаляющиеся шаги — его тяжёлые и её, Тамары Сергеевны, частые, семенящие. Лифт звякнул, загудел. Потом тишина.
Кира обошла квартиру. Всё стояло на своих местах. Только в гостиной, на полке, зияла пустота, где раньше стояла его коллекция дорогих спиртных напитков (не пил, коллекционировал «для статуса»). Она эту полку всегда ненавидела. Теперь можно будет поставить туда книги. Свои. Или просто вазу с ветками.
На кухонном столе зазвонил телефон. Нина.
— Ну что, выжила? — спросила подруга без предисловий.
— Пока да, — Кира села на стул, почувствовала вдруг дикую усталость. — Только что ушли.
— А у меня тут эпопея, — голос Нины звучал устало и зло. — Витя его сестрёнку-студентку к нам на недельку подвезти решил. А у той кот. И молодой человек, который, по-моему, вообще не учится. Им бы на мою зону в зале палатки поставить. Я сказала — нет. А он: «Нин, ну ты же всегда была душой компании, что ты как мелкая собственница?» Представляешь? «Мелкая собственница»! Я так взъерепенилась…
Кира слушала, глядя в окно. Сумерки сгущались, в окнах зажигались жёлтые квадраты. У каждой семьи — своя кухня, свой театр военных действий, свои незаметные со стороны трагедии из-за разбросанных носков, неподписанных бумаг и чужих родственников, которые приезжают на недельку.
— Приезжай, — сказала Кира, когда Нина выдохлась. — У меня тут как раз образовалось свободное пространство. И даже кот отсутствует.
Она положила трубку, поставила чайник. Руки делали привычные движения сами: достать чашку, насыпать заварку, найти ложку. Автоматизм быта, который держит на плаву, когда рушится всё остальное.
Она думала о Вадиме. Не о том, который сейчас, обиженный и растерянный, ехал к маме. А о том, первом, который пять лет назад смеялся на её неуклюжей шутке в институтской столовой. Который нёс её через лужу, хотя она протестовала. Который говорил: «С тобой так легко». Куда он делся, тот Вадим? Или его никогда не было? Может, она сама его придумала, такого, какого хотелось, а потом дорисовывала недостающие детали, пока не столкнулась с жёсткой, чужой конструкцией из амбиций, расчётов и маминых советов.
Чайник закипел. Она заварила чай, села у окна. Напротив, в таком же панельном доме, женщина мыла посуду. Движения размеренные, усталые. Кира вдруг поймала себя на мысли, что смотрит на неё с нежностью, как на сестру по несчастью или, наоборот, по счастью. Вот она, жизнь. Без розовых соплей. С грязными тарелками, усталостью в пояснице и тихим вечерним чаем в одиночестве, которое сегодня почему-то не пугало, а казалось честным.
Приехала Нина, привезла с собой холодный воздух, запах метро и пол-торта «Прага» в картонной коробке.
— Не смотри, что он помятый, — сказала она, сбрасывая ботинки. — Это я его в сумку запихнула, чтобы в метро не нести как икону. А то Витя любит повторять: «Веди себя прилично в общественных местах». Как будто торт в руках — это неприлично.
Они ели торт прямо с картонной подложки, запивая чаем. Нина рассказывала про работу, про дурацкий приказ о «корпоративной культуре», про то, как её шеф пытался её уговорить работать в субботу «за интерес». Кира слушала, кивала, и постепенно скованность внутри стала отпускать.
— Знаешь, что самое странное? — сказала Кира, когда они уже мыли чашки. — Мне не страшно. Мне даже… интересно. Что будет дальше. Одна.
— Одна — это не страшно, — ответила Нина, вытирая тарелку. — Страшно — когда ты одна в присутствии другого человека. Вот это настоящая тоска.
Они помолчали.
— Он будет бороться, — сказала Нина безжалостно. — Не потому что любит. А потому что привык, что ты — его. Как диван или машина. Своё имущество просто так не отдают.
— Я знаю, — вздохнула Кира. — Уже начал. Юрист звонил, вежливый такой. «Уладим всё полюбовно». А «полюбовно» — это значит, я отказываюсь от претензий, а он «великодушно» прощает мне мою глупую выходку.
На следующее утро, проводив Нину, Кира поехала к своей маме. Не сказать, чтобы ей очень хотелось, но чувство долга и какая-то первобытная потребность в простом, неосложнённом тепле гнали её в тот старый район, где она выросла.
Мама жила в такой же хрущёвке, только обжитой, уютной, пропитанной запахами лаврового листа, воска для паркета и старых книг. Она открыла дверь, взглянула на Киру поверх очков, которые съехали на нос, и без слов обняла её.
— Чай будет, — сказала она, как всегда, многословно.
Они сидели на кухне. Мама не задавала вопросов, просто рассказывала про соседку, про озорного кота, который таскает у неё сосиски с балкона, про новый сериал, который она смотрит. И это немое понимание, это отсутствие расспросов «а как же ты теперь?» было лучшим проявлением любви.
Только когда Кира уже собиралась уходить, мама сказала, глядя куда-то в сторону полки с вареньем:
— Отец твой, бывало, тоже решал за меня. Где работать, какую шубу покупать, куда летом ехать. Умный был человек, но считал, что он один умный. Я терпела. Потом не стерпела. Ты на него не похожа. Ты раньше меня поняла, что терпеть — себя не уважать.
Кира снова обняла её, прижалась к колючему домашнему кардигану, пахнущему валерианой и яблоками.
— Спасибо, мам.
— Не за что, дочка. Живи. Только смотри, чтоб не прогадала с замком. Хороший замок поставь.
Возвращалась она домой с лёгкостью на душе. Но лёгкость эта продержалась ровно до порога. Под дверью лежал конверт. Без марок, с ёмким «Кире В.» от руки. Внутри — несколько листов. И краткая, на фирменном бланке, сопроводиловка от юриста Вадима. Суть сводилась к тому, что, поскольку Кира «самовольно и без согласования сменила замки, лишив собственника доступа к имуществу», а также «де-факто инициировала прекращение совместного ведения хозяйства», предлагалось в течение трёх дней подписать соглашение об определении порядка пользования жилым помещением. В переводе с юридического на русский — он претендовал на одну из комнат.
Кира медленно прошла в квартиру, села на стул в прихожей, не снимая пальто. Холодный комок, знакомый до тошноты, подкатил к горлу. Страх. Рациональный, животный страх перед войной, перед бумажной волокитой, перед необходимостью вновь видеть его здесь, на своей территории. Он знал, на какую кнопку нажать. Он всегда знал.
Она сидела так, может, минут десять. Потом встала, сняла пальто, аккуратно повесила. Зашла на кухню, поставила чайник. Руки снова делали своё дело. Мозг, отключённый от паники, выдал простую мысль: «Позвони своему юристу. Завтра». И вторая: «Он рассчитывает, что ты испугаешься и побежишь с ним договариваться на его условиях».
Чайник зашипел. Кира заварила чай, крепкий. Выпила глоток — горький, обжигающий. И решила: не побегу.
На следующий день её юрист, Елена Викторовна, женщина с умными, усталыми глазами и стильной сединой в чёрных волосах, просмотрела бумаги.
— Блеф, — сказала она коротко. — Чистой воды давление. Оснований требовать выделения комнаты у него нет. Квартира в вашей собственности, ипотека выплачивается вами. Его вложения, если он захочет их доказывать, — это отдельный иск о разделе. И там придётся считать каждый рубль, причём с учётом ваших платежей. Он на это не пойдёт. Ему нужно быстро и дёшево. А лучше — просто вас запугать.
— Значит, не отвечать? — спросила Кира.
— Отвечать. Сухо, юридически грамотно. Я составлю. Суть: доступ ему не ограничивался, вещи его выданы, в квартире находится ваше личное имущество, и присутствие постороннего лица нарушает ваши права. На соглашение вы не согласны. Всё.
— А если он будет ломиться в дверь?
— Вызывайте полицию. Фиксируйте каждый случай. Это нам потом в копилку. — Елена Викторовна сняла очки. — Кира, вы готовы к тому, что это может затянуться? И стать… неприятным?
— Готова к тому, что будет неприятно, — честно сказала Кира. — Но возвращаться назад — ещё неприятнее.
Ответ отправили. Реакция не заставила себя ждать. Не Вадим позвонил — Тамара Сергеевна. С незнакомого номера.
— Кира, это Тамара Сергеевна. Мне стыдно за тебя. Ты втягиваешь моего сына в судебные тяжбы! Он же тебе жизнь посвятил! А ты его по судам таскаешь! У людей бывают размолвки, но чтобы сразу к адвокатам… Это низко. Я от тебя такого не ожидала.
Голос был не истеричный, а устало-разочарованный, что в сто раз ядовитее.
— Тамара Сергеевна, — сказала Кира, удивившись собственной выдержке, — если ваш сын решил решать вопросы через юристов, это его выбор. Я лишь отвечаю в том же формате. А что касается жизни… мы, кажется, посвящали их друг другу. Или я что-то путаю?
На том конце провода аж захрипело.
— Всё ясно. Всё понятно. Гордая очень стала. Ну что ж. Не нами началось, не нами и кончится.
Следующей атакой стала «общественность». Позвонила Анна Петровна, общая знакомая, жена коллеги Вадима.
— Кирочка, милая, мы тут с Лёшей так переживаем за вас! Что же это вы, голубушка, разругались-то? Вадим такой человек золотой, он же всё для семьи! Может, помириться ещё не поздно? Он, я знаю, готов шаг навстречу сделать. Ты только не упрямься. Женщина должна быть мудрее.
Кира, слушая этот сладкий, пропитанный ложным участием голос, смотрела, как за окном дождь сеет мелкую морось по грязному снегу.
— Анна Петровна, спасибо за заботу. Но, знаете, как в том анекдоте: «Мы уже выяснили, кто виноват. Теперь выясняем, что делать». Мы как раз на стадии «что делать». И, кажется, без посторонней помощи разберёмся.
После этого звонки «доброжелателей» прекратились. Видимо, стало понятно, что Кира — не та «кирочка-милочка», которой можно втереть очки. Наступила неделя тишины. Кира ходила на работу, проверяла тетради, вела уроки. Дома делала уборку, переставила мебель в гостиной, выкинула старый абажур, который всегда ненавидела. Жизнь обретала новые, свои очертания.
А потом, в субботу утром, раздался звонок в дверь. Не настойчивый, а какой-то неуверенный. Кира посмотрела в глазок. Вадим. Один. Без цветов, без папки. Стоял, смотрел в пол, руки в карманах легкой куртки, которой ему всегда было мало в такую погоду.
Она долго смотрела на него. На знакомую линию щеки, на взъерошенные волосы. И открыла. Не потому что надеялась на что-то. А потому что поняла: чтобы эта история кончилась, нужно посмотреть ей в глаза. В последний раз.
Он поднял взгляд, удивился, что дверь открыта. Зашёл молча. Постоял в прихожей.
— Можно? — кивнул он в сторону комнаты.
— Можно.
Он прошёл, сел на краешек её дивана (её дивана!), огляделся. Взгляд задержался на пустой полке.
— Я… я не за тем, чтобы скандалить, — сказал он тихо.
— Я понял, что… может, я действительно не всё делал правильно.
Кира села в кресло напротив, ждала.
— Эти бумаги… да, я хотел, чтобы ты подписала. Без вопросов. Потому что мне было стыдно. Проект провалился, Кир. Полностью. Деньги — тю-тю. А я всем рассказывал, какой я гений, какой прорыв. И мама вложилась, и её знакомые… — он провёл рукой по лицу. — А вытащить можно было, только заложив что-то серьёзное. Вот я и подумал…
— Подразумевая под «серьёзным» нашу квартиру, — закончила за него Кира.
— Не квартиру! Просто… как гарантию. Формально. — Он умолк, видя её лицо. — Ладно. Да. Квартиру. Я думал, мы вместе, мы справимся, мы потом всё отобьём… А ты бы и не узнала, если бы всё пошло хорошо.
— А если бы не пошло? — спокойно спросила Кира.
Он пожал плечами. Этот жест, эта детская беспомощность раньше вызывали в ней желание обнять, защитить. Сейчас — только холод.
— Знаешь, Вадим, я, наверное, смогла бы понять, если бы ты пришёл и сказал: «Кир, случилась беда. Я влопался. Давай думать, как выкручиваться». Мы бы думали. Вместе. Но ты пришёл с бумагой для подписи. Как к секретарше. Потому что «я лучше знаю». Потому что моё мнение, моё «да» или «нет» ничего не весило. И это не первый раз. Это система.
Он слушал, не перебивая, глядя в пол.
— Мама говорит, я тебя испортил, — глухо произнёс он. — Что надо было держать в ежовых рукавицах.
Кира рассмеялась. Коротко, беззвучно.
— Вот видишь. Даже сейчас, когда ты якобы «понял», ты цитируешь маму. А где ты? Где твои мысли, твоё раскаяние? Его нет. Есть только понимание, что схема дала сбой.
Он поднял на неё глаза. В них было что-то новое — не злость, не обида. Растерянность. Как у ребёнка, у которого отобрали игрушку, а он не понимает, по какому праву.
— Что же нам теперь делать? — спросил он простодушно.
— Нам — ничего, — сказала Кира. — Тебе — жить своей жизнью. А мне — своей. Мы закончили, Вадим. Не тогда, когда я сменила замок. А гораздо раньше. Просто я сейчас это официально оформила.
Он посидел ещё минуту, потом медленно поднялся.
— И всё? — переспросил он, всё ещё не веря.
— Всё, — подтвердила Кира. — Удачи тебе. Честно.
Он кивнул, повернулся, вышел. Она не пошла провожать к двери. Слышала, как он надевает обувь, как щёлкнула защёлка.
Она подошла к окну. Через минуту он вышел из подъезда. Шёл, не оглядываясь, ссутулившись, руки в карманах. Постоял на остановке, сел в подъехавший автобус. Автобус тронулся, скрылся за поворотом.
Кира вздохнула. Глубоко. В груди что-то щёлкнуло, как щёлкает освободившаяся пружина. Не радость. Не печаль. Пустота. Но пустота эта была чистой, светлой, как вымытая после зимы комната.
Она вернулась на кухню, поставила чайник. За окном моросил дождь, смывая последний снег. Скоро весна. Будет грязь, потом подснежники, потом первая зелень. Всё как всегда. Только теперь она будет смотреть на это своими глазами. И решать сама, куда ей идти и зачем.
Чайник закипел, засвистел своей незамысловатой песенкой. Кира улыбнулась. Песенка была простой, но своей.
Конец.