Эвакуационный пункт в районном Доме культуры напоминал филиал ада. Воздух стоял здесь густой, пропитанный запахом пота, дешёвого табака, влажного сукна и аптечного спирта. Под высокими потолками, украшенными поблёкшими серпами и молотами, толпились люди — потерянные, испуганные, обожжённые невидимым огнём. У многих на лицах читалось одно и то же: шоковое непонимание. Их мир закончился вчера утром, а они всё ещё носили в себе его осколки.
Люба застыла с потерянным видом на узкой скамье у стены, прислонившись головой к холодной штукатурке. На щеке пылал свежий, воспалённый шрам — неглубокий, но яркий, как клеймо. Рядом, прижавшись к ней боком, дремал Серёжа. Его щека утопала в складках её платья, пальцы судорожно сжимали край кофты. Он не отпускал её с того момента, как она повела его от сарая. Нашла брата. Потеряла всё остальное.
К ним пробился Арсений. Высокий, угловатый, с вечно недовольной складкой у рта. Он давно крутился около Наташки, её подруги, приглашал в пойти вместе в кино, в кафе — получал вежливые, но твёрдые отказы. Они встречались раньше, но потом Люба не захотела видеться с Сеней, не нравился он ей своей напористостью и наглостью. Девушке часто было стыдно за его поступки, поэтому она и захотела расстаться. В его взгляде всегда сквозило что-то цепкое, будто он не просто смотрит, а примеряет на себя.
— О. Любка, — он сел рядом, слишком близко, пахнув махоркой и перегаром. — Живы… Слава богу. Я искал тебя.
— Сеня, — кивнула она устало, не глядя. Её мысли остались там, в опустевшем доме, в щемящей пустоте, где они простились с Мишей. Нелепо и страшно.
— Больно? — его пальцы потянулись к её щеке.
Она резко отвела голову.
— Осколок стекла. Пустяк.
— В такой жопе и пустяки смертельны, — он фальшиво вздохнул, разглядывая свой замызганный китель. — Дома нет. Работы нет. Всё там… в этой рыжей пыли. Как собака. Без конуры.
В его голосе прозвучала такая горечь и беспомощность, что Люба невольно взглянула на него. Она увидела не наглого кавалера, а сломленного мужика с трясущимися от усталости руками. И впервые за этот бесконечный день ей стало его жалко. Не как мужчину — как человека. Такого же выброшенного, как она.
— Всё будет, — автоматически, глупо сказала она.
— Что будет-то? — он горько хмыкнул. — Пропишут в каком-нибудь бараке, бросят на какую-нибудь гробовую стройку. А мы… мы здесь как скот. Отметили, погрузили, увезли. Я… я даже мать не нашёл в этой толчее.
Он опустил голову, и его широкие плечи ссутулились. Этот жест слабости растрогал её больше любой бравады. В мире, где все старались казаться крепкими, его искренний надлом показался Любе чем-то родным.
— Найдёшь, — прошептала она, уже не зная, что сказать.
Он поднял на неё глаза. В них вспыхнула странная, лихорадочная надежда.
— Ты знаешь, Любка… я ведь всегда… Ненавидел, когда ты с этим своим Мишкой. — Он выпалил это, словно сорвав с души занозу. — И с Наташкой… Это всё было... Я с ней крутил только чтобы… чтобы тебя задеть. Чтобы ты посмотрела. Одумалась. Вернулась
Она отшатнулась, словно от удара. «Её Мишка». Образ Михаила всплыл перед глазами с такой болезненной чёткостью: его смех, его руки, его слова в сарае в тот последний вечер… и его исчезновение в странном мерцающем свете. Он не предал, не бросил… Он ушёл в будущее. В то будущее, о котором говорил. Но как жить дальше без него? Глухая, чёрная волна отчаяния накрыла с головой, смывая последние остатки сил. Из глаз сами потекли слёзы. Тихие, без рыданья. Она даже не пыталась их сдержать.
Арсений увидел эти слёзы. И в его взгляде жалость мгновенно сменилась чем-то другим — расчётом, возможностью. Он не стал утешать словами. Он просто обнял её, грубо, по-хозяйски, прижав к себе. Его рука легла на её затылок, не давая оторваться.
— Всё, всё, — бормотал он ей в волосы, пахнущие дымом и пылью. — Забудь его. Он смылся, крыса. А я здесь. Я с тобой. Мы свои. Всё наладится.
Она не сопротивлялась. Её тело обмякло. В этом объятии не ощущалось тепла, а грубый акт поражения, падения. Дно, на которое можно спрыгнуть, чтобы больше не держаться. Отчаяние Любы стало глубоким и молчаливым. Желание Арсения — простым и ненасытным. В этой точке они нашли друг друга.
Он увёл её из зала, под предлогом найти тихое место, помочь промыть рану. Сережа, вымотанный, спал на скамье. Вошли в пустую подсобку, комнатушку для уборщицы с раскладушкой и вонью хлорки. Не было любви. Был быстрый, неловкий, отчаянный акт двух тел, пытавшихся через боль и близость доказать себе, что они ещё живы. Для Любы это стало самоуничижением, печатью на собственном одиночестве. Для Арсения — победа, наконец-то одержанная в руинах всего, что он знал.
Утром Серёжа проснулся от скрипа двери. Увидел, как из той самой комнаты выходит Арсений, потягиваясь, с довольным, усталым выражением на лице. Потом выскользнула Люба. Её лицо опустошённое, а глаза опухшие, но не от слёз — от бессонницы и стыда. Она избегала взгляда младшего брата.
Мальчишеский ум, отточенный на несчастьях, сработал безошибочно. Он всё понял. Не до конца, конечно, но ощущение случившейся беды, изменения, предательства — накрыло его с головой. Что-то сломалось. Последняя опора — эта взрослая, сильная сестра, что нашла его вчера, — вдруг стала чужой, далёкой, испачканной.
Он не сказал ни слова. Просто встал и вышел из Дома культуры, на залитый холодным апрельским солнцем двор. Сел на корточки у ржавой качели, обхватив голову руками. В горле встал ком. Он думал о Мише. О том, как тот смеялся, как показывал ему солдатиков. Как обещал вернуться. И не вернулся. Все взрослые обещали и не возвращались. Все взрослые теряли что-то важное. И теперь Люба… она тоже что-то потеряла. Или отдала. Добровольно.
Он сунул руку в карман куртки, нащупал пустоту. Гильзу потерял. Она ускользнула в тот же свет, куда ушёл Миша тогда, у сарая. Вспомнил отца, и всё думал, что если он не вернётся, никто не защитит их с сестрой от Арсения. Миша потерял их, как отец потерял дорогу домой, как Люба теперь… теряла себя.
Мальчик тихо плакал, уткнувшись лицом в колени. Он плакал не из-за Арсения. Он плакал по украденному дому, по пропавшему другу, по Любе, которая сроднилась с ним не как сестра, а как нечто большее, но теперь она стала недосягаемой. И по холодному, гладкому латунному амулету с синей окалиной, который лежал где-то в пыли и которого он так и не смог найти.
А в кармане у него по-прежнему пусто, откуда же появится гильза. Серёжа скучал по ней и считал, что если бы сберёг её как талисман, Миша вроде бы как оберегал его от бед.
Степан Иванович, отец брата и сестры вернулся с северных заработков через месяц после того, как мир перевернулся. Он приехал не домой — всех эвакуировали. Он въехал в новостройку — серый, пахнущий сырой штукатуркой и тоской пятиэтажный барак на окраине областного центра в Чернигове, куда их расселили.
Он вошёл в однокомнатную квартиру с большим, потрёпанным чемоданом, полным денег, гостинцев и надежд. Увидел дочь со шрамом на щеке, который уже не краснел, а стал фиолетово-багровым шрамом. Смотрел на сына, который глядел на него не с радостью, а с немым, взрослым укором — «Где же ты был?». И с болью понял, что та земля, на которой он родился, которую пахал, которую хотел оставить детям, теперь называется «зоной отчуждения» и закрыта навек.
В нём что-то сломалось тихо, окончательно, как ломается балка, перегруженная невидимым весом. Он отложил чемодан. Деньги, привезённые на новую жизнь, потекли в первую же распивочную. Северная закалка, выдержавшая морозы и вахтовую тоску, не вынесла этого. Он начал пить. Не заливая горе, а методично, будто выполнял последнюю в жизни работу — по демонтажу собственного сознания.
Этим и воспользовался Арсений. Он появился на пороге, как хозяин, с бутылкой дешёвого портвейна «для тестя». Увидел Степана Ивановича, бессмысленно смотрящего в стену, и уцепился. Здесь вакантное место мужскому авторитету. Здесь брешь, и он заполнит её.
— Степан Иванович, нельзя так, — говорил он, наливая. — Мужик в доме нужен. Порядок. Я за Любой присмотрю. За хозяйством.
Он говорил громко, уверенно, заглядывая в мутные глаза отца. И Степан Иванович, кивал, мычал что-то, протягивал стакан. Ему было всё равно. Лишь бы этот назойливый голос заглушал вой ветра в душной квартире — ветра с его опустевших полей.
Встречи Арсения и Любы стали чаще. Теперь это ни для кого не тайна. Это их договорённость. Он приходил, приносил дефицитные колбасу или горошек, громко разговаривал с отцом, а потом оставался. Люба не звала его. Она просто перестала сопротивляться. Её воля была выжжена дотла: катастрофой, потерей, шрамом на лице и в душе, пьяным отцом в соседней комнате-пристройке. Арсений гордился тем, что сделал для отца Любы комнатку, примыкавшей к общему зданию барака. Место семьям не хватало и так делали многие — пристраивали к бараку комнату, а то и две. Однако он был не мужчиной Любы. Он красовался элементом нового пейзажа её жизни, таким же безрадостным и неизбежным, как облупившаяся краска в подъезде.
Однажды он приволок во двор раскладной, ярко-красный велосипед «Кама». Новый, блестящий. Подарок Серёже.
— На, братан, — сказал он, грубовато похлопывая мальчика по плечу. — Будем с тобой дружить.
Серёжа посмотрел на велосипед. Потом на Арсения. В его глазах ни восторга, ни благодарности. Лишь холодный, отстранённый анализ. Он понимал цену подарка. Это был ключ. Ключ к нему, а через него — окончательный ключ к Любе. К их «семье».
Мальчик молча взял велосипед. Откатил его в сторону. Сел на седло и медленно поехал по асфальтовой дорожке двора. Он принял подарок. Но не принял дарителя. Арсений остался стоять с глуповатой улыбкой, которую Серёжа просто проигнорировал, растворившись за углом дома. С этого дня мальчик катался молча, один, подолгу. Велосипед стал его способом убежать. Но не от чего-то, а к чему-то. К пустому полю на окраине города, где он мог смотреть в сторону, где когда-то была Кошаровка. И думать. Держа в кармане кулак, сжатый вокруг воображаемой гильзы.
Так и потекла их жизнь. Трагедия, растянутая на будни.
Люба просыпалась, варила бессмысленный борщ для отца, уходила на ненавистную работу на консервный завод, возвращалась, ложилась под тяжёлые, властные ласки Арсения. Её мир сузился до размеров этой квартиры-ловушки. Иногда, в самые тихие ночи, когда Арсений храпел, она вспоминала. Не всё. Только одно: сарай, смех, его руки и его голос: «Любушка, я вернусь». Миша. Их единственная, настоящая ночь любви, которая теперь казалась не фактом её биографии, а чужой, прекрасной сказкой, случившейся с другой девушкой, в другой жизни. Она плакала беззвучно, чтобы не разбудить спящего рядом мужчину, который не муж, а тюремщик по обоюдному, молчаливому согласию.
Степан Иванович пил. Дни сливались для него в мутную череду похмелья, скудной еды и новых стаканов. Его северные деньги таяли. Иногда он будил Серёжу ночью, садился на его кровать, пахнущий перегаром и тоской, и что-то бормотал про яблони, про речку, про «ту землю». Потом плакал, уткнувшись мокрым лицом в одеяло. Серёжа лежал неподвижно, глядя в потолок, сжимая в руке под одеялом кулаки. Ему нечего было сказать отцу. Они оба потеряли то, что никогда нельзя вернуть.
Арсений укреплял свои позиции. Он почти переселился к ним. Говорил громче всех. Раздавал советы. Чувствовал себя хозяином. И никак не мог понять, почему этот вредный пацан, Серёжа, так и не смотрит ему в глаза, а лишь скользит взглядом мимо, будто Арсений — пустое место. И почему Люба, даже в самые интимные моменты, смотрит куда-то поверх его плеча, в какую-то свою, недосягаемую даль.
А в кармане у Серёжи лежал старый, грубый шнурок. Без гильзы. Он представлял, что это тот самый шнурок от амулета и лелеял надежду, что она осталась там, в пыли у сарая. Как и его детство. Как и всё, что было по-настоящему дорого. Теперь его миром правили другие законы: пьяное отчаяние отца, тихая капитуляция сестры и настойчивое, чуждое присутствие чужого мужчины, купившего себе место в их несчастье за бутылку портвейна и ярко-красный велосипед. «Вырасту и вернусь туда, — пообещал себе Серёжа. Он загадал: — найду гильзу там у сарая и всё будет хорошо у нас с Любой».
***
— А не пожениться ли нам, а? — улыбнулся Арсений Любе и скользнул взглядом по красным глазам отца. — Пора уже, а то говорить начнут.
Идею оказывается ему подал Степан Иванович. Не с утра — утром он был нем, как рыба, и зелен от похмелья. Он подал её вечером, когда первая стопка уже разогрела душу, а вторая — размыла остатки ясности. Он сидел за кухонным столом, уставленным пустыми селёдочными банками и хлебными крошками, и смотрел на Арсения мутным, но вдруг прояснившимся взглядом.
Жениться надо, Сень. А то понесёт… Люди что скажут, — выпалил он, стукнув ладонью по липкой клеёнке. — Чего уж… Живёте тут. Любка… женщина. Ты — мужик. Порядок нужен. Законный.
Воздух в тесной кухне содрогнулся. Люба, мывшая посуду, замерла. Тряпка выскользнула из её пальцев и шлёпнулась в раковину. Она обернулась, и на её лице, привыкшем к покорной маске, вспыхнуло живое, острое чувство — ужас. Чистый, первобытный ужас. Словно она внезапно протрезвела от долгого, тяжёлого сна и увидела пропасть, на краю которой стояла.
— Пап… — выдохнула она. — Я… у меня… ребёнок, – она запнулась, но потом в её взгляде появилась выжженная болью твёрдость. — У врача была перед отъездом сюда. Это мой ребёнок, не его, – она метнула взгляд в сторону нелюбимого ухажёра.
— Отец правильно глаголет, — быстро, перехватывая инициативу, вставил Арсений, он словно и не слышал признания Любы. Его глаза загорелись азартом охотника, почуявшего, что добыча вот-вот попадёт в капкан окончательно. — Я давно думал. И дитя крестить надо. И фамилию дам. Всё как у людей.
Люба смотрела на отца, умоляя его взглядом взять свои слова назад, списать на бред. Но Степан Иванович лишь тяпнул из стакана и удовлетворённо крякнул, будто разрешил сложнейшую жизненную дилемму. Его миссия была выполнена. Он «устроил» дочь. Дальше — не его забота.
— Нет, — тихо, но чётко сказала Люба. Это было первое «нет», сказанное Арсению за много месяцев. — Я не… Мы не…
Арсений нахмурился. Его брови сошлись в жёсткую, опасную линию. Он встал, подошёл к ней, взял за локоть. Сильно.
— Люба. Подумай. Отец беспокоится. Я беспокоюсь. И… — он понизил голос до интимного, влажного шёпота, который слышали все, — у меня для тебя новость есть. Важная. На кухне не скажу.
Он увёл её, почти потащил в кухню, захлопнув дверь. Серёжа, делавший уроки за столом, не поднял головы. Но его карандаш замер над тетрадью. Он слышал всё.
За дверью голосов сначала не было. Потом раздался сдавленный, короткий вскрик Любы. Не крик — стон, как от удара в живот. Потом — тишина. Глухая, всепоглощающая. Через минуту они вышли. Люба побелела, как стенная штукатурка. Она шла, глядя прямо перед собой, но взгляд её опустел, устремился внутрь себя, в какую-то новую, только что открывшуюся бездну. В руках она сжимала краешек платка, и пальцы её дрожали.
Арсений же выглядел странно торжествующим. В его позе читалась не радость, а победа. Окончательная и бесповоротная.
— Будет свадьба, Степан Иванович, — громко объявил он, возвращаясь на кухню. — Скоро. И уезжать нам надо. Тут… перспектив нет. У меня брат в Луганске, на шахте работу обещал. Квартиру. Серёжке — школу хорошую. Всё устроим.
Решение приняли без её участия. Факт беременности от Михаила не остановил Арсения. «Не согласишься, брат твой отправится в детский дом. Отец спивается, а так я похлопочу о его лечении. Нет, так не выжить тебе и выродку твоему, – он толкнул её в живот. Люба охнула и ухватилась за стену. – Думаешь, я не знал? И то, согласен брюхатую взять. Люблю потому что тебя».
Решение, которое Арсений обрушил на неё в той комнате, не стало новостью, а приговором. И последним гвоздем в крышку гроба её надежд. Выхода нет. Бежать некуда. С ребёнком внутри, с отцом-алкоголиком на руках, со шрамом на лице и в душе. Миша Мерлин или мёртв, или пропал. Арсений — был здесь. Рядом. И он теперь знал, что она поймана.
Они расписались в районном ЗАГСе без цветов, без гостей. Люба стояла у стола в простом ситцевом платье, купленном на рынке, и смотрела в окно на жёлтую листву, рассыпавшуюся по площади перед зданием. Девушка думала о том, что где-то там, в закрытой зоне, зарастает бурьяном сарай. Место, где её жизнь разделилась на «до» и «после». «До» было светлым и пахло малиной. «После» пахло теперь дешёвым одеколоном Арсения и пылью чужих городов.
Степан Иванович к переезду отнёсся равнодушно. Ему казалось всё равно, где пить. Собирал вещи молча, сложив свою небогатую жизнь в один потрёпанный чемодан. Главное — бутылка в дорогу.
Серёже сказали за три дня.
— Собирайся, братан, — похлопал его по плечу Арсений, уже осваивая роль главы семейства. — Новую жизнь начинаем. В Луганске — степь, ветер. На велосипеде разгон отличный будет.
Серёжа молчал. Он посмотрел на Любу. Она избегала его взгляда. В её глазах он прочёл то же самое отчаяние и стыд, что и утром после той ночи в Доме культуры. Но теперь там появилась ещё и покорность. Окончательная. Она росла как и её живот, который уже незачем скрывать. Они муж и жена.
Брат не спорил. Пошёл, собрал свои нехитрые мальчишеские сокровища в старый рюкзак. Последним делом взял со стола тот самый грубый шнурок. На нём должна будет висеть гильза, которую он отыщет, когда вернётся сюда. Подержал в руках, ощутив знакомую фактуру узлов. Потом, сжав его в кулаке, сунул в самый дальний карман джинсов. Не как талисман. Как улику. Как материальное доказательство утраты.
Уезжали на рассвете. Грузились в допотопный «Кубань» Арсениного шахтёрского брата. Когда машина тронулась, Серёжа прижался лбом к холодному стеклу и смотрел, как уплывают назад уродливые коробки новостроек, за ними — поля, леса. Он не знал, что смотрит на запад. Туда, где осталась Кошаровка. Туда, где в земле лежала гильза. И туда, где, в каком-то невообразимом будущем, его взрослое «я» по имени Серый будет пробираться к Институту «Сатурн», чтобы сразиться с безумием, которое началось вот с этого самого ощущения — предательства, брошенности и чужой, навязанной воли, гнущей твою жизнь в чужую сторону.
Машина набирала скорость. Луганск ждал. Новая клетка — с запахом угольной пыли, чужих стен и молчаливого отчаяния взрослых, которые разучились надеяться. А в кармане у мальчика лежал шнурок. Пустой. Но он клялся себе — не навсегда. Однажды он вернётся и найдёт её. Найдёт всё, что у него отняли.
продолжение следует ...
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111
ю мани 4100110489011321