Иногда спасённое животное спасает в ответ. Особенно если это животное – учёный кот с тысячелетним стажем сказителя и острым посттравматическим синдромом от вырубки родного Лукоморья.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: В КОТОРОЙ У НАС ПОЯВЛЯЕТСЯ НОВЫЙ ЧЛЕН СЕМЬИ, А С НИМ И НОВЫЕ ВОПРОСЫ
Володя притащил его в субботу, завёрнутого в свой старый свитер. Мешочек костей и полосатого меха, утыкающийся мордой в подмышку.
– Смотрите, – сказал Володя голосом, в котором гулял ветер счастливого открытия. – Его зовут Барсик. Ему двенадцать. Его сдали, потому что переезжали. Он три месяца в клетке.
Из свитера выглянуло одно жёлтое глазко, потом второе. Взгляд был не дикий, не испуганный. Усталый. Так смотрит старый библиотекарь, которого в третий раз за день спрашивают, где тут у вас детективы.
Жена Марина вздохнула. Вздох был долгим, с подсчётом будущих расходов на корм и наполнитель.
– Двенадцать лет… Володь, он же древний.
– Зато приучен ко всему! – парировал Володя. – И характер спокойный. И порода… Ну, в общем, породистый какой-то. Может, даже норвежский лесной.
Кот, будто услышав про «норвежский лесной», медленно вылез из свитера. Он был не лесной. Он был дворовый, крупный, с облезлыми боками и одним надорванным ухом. Но встал на пол он с таким достоинством, будто ступал на паркет своего родового поместья. Осмотрелся. Потом пошёл – нет, не пошёл, прошествовал – на кухню, к миске с водой.
Дети, Лёша и Полина, просидели с ним весь вечер на полу, гладя его редкую шерсть. Барсик мурлыкал. Мурлыкал он как-то фундаментально, с вибрацией, от которой дрожали ножки у табуретки. И смотрел куда-то мимо детей, в угол, где висела пыльная паутина. В его глазах стояла глубокая, многовековая дума.
Ночью Марина проснулась от странного звука. Не мяуканья. Не царапанья. Что-то вроде… бормотания. Низкого, ритмичного. Она встала, подошла к окну.
Во дворе, в сизом свете уличного фонаря, по кругу вокруг молодого дубка ходил Барсик. Ходил размеренно, не спеша, высоко поднимая лапы. Ходил и нараспев, чётко и внятно, бормотал. Марина прислушалась.
– …и присно и вовеки веков, аминь, – донёсся финал. Потом кот замолк, сел на задние лапы, уставился на дуб. И вздохнул так, что у Манины по спине пробежали мурашки. Вздох был полон скорби по утраченным королевствам.
Утром за завтраком она рассказала.
– Он ночью вокруг дуба ходил. И что-то говорил. Нараспев.
Володя отложил ложку.
– Говорил? Что, «мяу»?
– Нет. Целые фразы. Какие-то странные.
Лёша и Полина переглянулись, их глаза загорелись.
– Он сказки знает! – выдавила Полина, чуть не поперхнувшись кашей.
– Не сказки, а молитвы, – мрачно заключил Володя. – Старый, нервный. Может, бывшие хозяева его в секту какую взяли. Или порода такая. Норвежские лесные, они же викинги. У тех свои обряды.
Следующей ночью слушали все. Тихо сидели у окна. И снова, ровно в полночь, Барсик вышел в палисадник. Обошёл дубок раз, другой, расправил усы и начал, обращаясь к спящим воробьям:
– В тридесятом царстве, в тридесятом государстве, жил-был царь Горох… – голос был хрипловатый, с придыханием, но дикция – идеальная, как у артиста Малого театра.
Лёша замер с открытым ртом. Полина тихонько пищала от восторга.
– …и была у него дочь, прекрасная царевна Несмеяна, – продолжал кот, – коя отроду ни разу не улыбнулася, ни разу не усмехнулася, отчего царство в печаль великую погрузилося…
– Папа, ты слышишь? – прошептал Лёша. – Он на «коя»!
Володя молчал. Потом пробормотал:
– Ну… образованный. Значит, в семье интеллигентной жил. Со старыми книгами.
– Которые на древнерусском? – уточнила Марина.
Володя махнул рукой и пошёл спать. Разум отказывался верить в альтернативные объяснения. Версия «норвежский лесной кот со странностями» держалась на плаву, хоть и давала течь.
Днём Барсик был обычным пожилым котом. Спал на батарее, смотрел в стену, вальяжно ел паштет. Но ночью… Ночью он превращался в седого сказителя. Его репертуар был безграничен: тут и про Кощея, и про Василису, и про Ивана-дурака, который всех умнее. Рассказывал он артистично, с паузами, с изменением интонации. Иногда, на особенно грустных моментах, он делал паузу и тихо звякал невидимым колокольчиком где-то в районе ошейника.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: В КОТОРОЙ ХОББИ НАШЕГО КОТА СТАНОВИТСЯ ДОСТОЯНИЕ ОБЩЕСТВЕННОСТИ, ИМЫ ОКАЗЫВАЕМСЯ У РУЛЯ КУЛЬТУРНОГО ПРОЕКТА
Всё раскрылось благодаря Лёше. Он тайком от всех записал Барсика на телефон. Не просто записал, а смонтировал ролик: «УЛИЧНЫЙ СКАЗИТЕЛЬ. НЕ ПРОХОДИТЕ МИМО!» Выложил в школьный чат. Оттуда видео, как цепная реакция, покатилось по родительским чатам, по чатам дачников, по чатам любителей фольклора.
Через три дня к нашему забору пришла первая группа паломников. Пять человек с термосами и стульчиками.
– Мы к коту, – честно сказала женщина в пуховой шали. – Можно послушать?
Барсик вышел в положенный час, обошёл дуб, сел, поправил лапой воображаемую бороду и начал. «Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что…» В полной тишине, под переливы фонарного света. В конце, после традиционного «стали жить-поживать да добра наживать», раздались сдержанные аплодисменты. Кот кивнул, как артист, и удалился в дом.
На следующую ночь пришло человек двадцать. Через неделю у нашего палисадника собралась толпа. Стояли, сидели на раскладных стульях, дети сидели на плечах у пап. Возник стихийный флешмоб, люди начали приносить коврики, пледы, горячий чай в термосах. Образовалась атмосфера тайного собрания, магического действа.
Наш двор превратился в аномальную зону. Зону культурного притяжения.
К нам пожаловал местный блогер-миллионник. Снял всё. И кота, и заворожённую публику, и наши растерянные лица в окне. Ролик взлетел за сутки. Заголовки пестрели: «УЛИЧНЫЙ КОТ-РАПСОД РАССКАЗЫВАЕТ БЫЛИНЫ!», «В СПАЛЬНОМ РАЙОНЕ ОБНАРУЖЕНО ЖИВОЕ ЛУКОМОРЬЕ!».
Володино объяснение про «норвежскую породу» окончательно скончалось, когда к нам приехали из Общества любителей древнерусской литературы. Пожилой профессор с седой бородой, послушав Барсика, прослезился.
– Это невероятно! Чистейший образец сказительной традиции! Архаичные формы, диалектизмы! Откуда?
Мы молчали. Барсик мурлыкал у него на коленях и смотрел на профессора так, будто видел в нём старого знакомого – может, бывшего лешего или водяного, переквалифицировавшегося в научные работники.
Тут подтянулись власти. Сначала участковый (пожаловались соседи на ночное скопление народа), потом чиновник из управы по культуре. Чиновник, мужчина с умным лицом и пустым взглядом, постоял, послушал, потом изрёк:
– Это надо структурировать.
Через месяц на месте нашего палисадника, с согласия и при нашем активном (!) участии, открылся культурно-досуговый центр «Новое Лукоморье». Стилизованная избушка на курьих ножках (на фундаменте, с пандусом), внутри – музей сказок, сувенирная лавка с пряниками-колобками и, главное, сцена под открытым небом. В центре сцены – тот самый дубок. Теперь с позолоченной цепью.
Барсик стал штатным сотрудником. Его оформили как «сказителя-консультанта». Трудовую и санитарную книжку, правда, сделать не удалось, но с этим помогли «особые условия труда». Зарплату ему выдают рыбными консервами класса «премиум» и пакетами «Вискас». Эти пакеты он с достоинством принимает, а потом относит за гаражи – кормить бродячих кошек, своих бывших коллег по несчастью.
Вечера стали проводить по расписанию, пятница, суббота, в семь. Билеты (символические, детские – бесплатно) раскупаются за неделю. Барсик вышел на пенсию от ночных бдений. Теперь он выходит на сцену в семь вечера, под сопровождение гуслей (запись), обходит дуб три раза, садится на бархатную подушечку и начинает. Его посттравматическое расстройство (непрерывное хождение и говорение) наконец-то получило легитимный выход. Он счастлив. У него есть работа, слушатели, соцпакет в виде паштета.
А мы… Мы оказались невольными основателями культурного кластера. Володя теперь читает лекции о «домашнем фольклоре». Марина управляет буфетом, где продаёт пирожки с капустой «от Бабы-Яги». Дети – звёзды школы. Наш Барсик – местная знаменитость, достояние района. Его фото висит на доске почёта у управы, между фотографиями лучшего дворника и пожарного.
Иногда, в тихие вечера, когда все расходятся, а цепь на дубке позванивает от ветра, Барсик выходит ко мне на крыльцо. Садится рядом, упирается лбом в мою ладонь. И уже не сказку говорит, а просто так, для себя, бормочет одно и то же:
– А всё-таки хорошо, што дубок прижился… А то без дуба – я никуда. Как путник без путеводной звезды. Как сказитель без цепи. Ходишь, ходишь, а конца краю нет…
Я его глажу по облезлой спине и молчу. Потому что и правда, без своего дуба, без своего маленького, нового Лукоморья, мы все были бы немного потерянными. Даже если не ходим по цепям и не говорим на древнерусском.
Вот так и живём. С котом-академиком, с дубом-сотрудником, со сказкой, которая сама к нам в дом пришла. Вернее, которую мы сами из приюта принесли. Заблудившуюся, облезлую, с посттравматическим синдромом. И которая теперь кормит нас всех. И не только паштетом.
Главное в жизни – найти свою цепь. И свой дуб. А там, глядишь, и царь Горох найдётся, и царевна Несмеяна рассмеётся.
📱 В Telegram у меня отдельная коллекция коротких историй - те самые байки, которые читают перед сном или в обеденный перерыв.
Публикую 3 раза в неделю (пн/ср/сб в 10:00) + сразу после подписки вы получите FB2 и PDF-сборник из 100 лучших рассказов.
Перейти в Telegram.