Каша пахла корицей.
Лариса замерла с ложкой у рта. Пшёнка в заводской столовой – и вдруг этот запах. Едва уловимый, как в детстве у бабушки, когда та варила кашу на молоке и добавляла щепотку чего-то тайного.
Она огляделась. Зал гудел голосами, звенели подносы, кто-то смеялся у окна. Никто не замечал ничего особенного. Все ели ту же кашу – торопливо, не глядя в тарелку.
Лариса поднесла ложку ко рту. Проглотила. Закрыла глаза.
Это была самая вкусная каша за последние два года.
После развода каждая копейка была на счету. Обед в столовой – семьдесят рублей. Дома готовить себе одной выходило дороже: газ, продукты, время. Да и для кого стараться? Катька ужинала у бабушки после школы, приходила поздно, ела бутерброды.
Лариса сутулилась над тарелкой, втягивала плечи. Привычка – занимать меньше места. В этой столовой она чувствовала себя невидимкой, и это было хорошо. Никто не спрашивал, почему она здесь. Никто не смотрел на протёртые манжеты её пальто, которые она прятала под рукавами.
Полтора года назад, когда пришла сюда впервые, еда была обычной. Столовская. Съедобная, но безликая. А потом что-то изменилось.
Котлеты стали сочнее. Супы – наваристее. И вот теперь – каша с корицей.
– Добавки? – спросила раздатчица Зинаида Фёдоровна, заглядывая через прилавок.
Лариса покачала головой. Зинаида – шумная, добрая, в вечно съезжающей на лоб косынке, которую она поправляла, даже когда та была на месте.
– Зря. Сегодня Палыч расстарался.
– Палыч?
– Повар наш. – Зинаида понизила голос. – Новенький. Ну, как новенький – два года уже. Но всё равно чужой пока. Молчун.
Лариса кивнула и вернулась к каше. Молчун. Она понимала таких. Сама стала молчуньей после развода.
Доела. Отнесла поднос. Вышла на февральский холод.
Но запах корицы остался с ней до вечера.
***
Через неделю она снова заметила.
Гороховый суп – густой, с копчёностями, с той самой ноткой, которую не встретишь в общепите. Будто в каждую тарелку вложили что-то личное.
Лариса начала приглядываться.
Кухня столовой была за стеклянной перегородкой. Она видела женщин в белых колпаках, видела пар над кастрюлями. И видела его – мужчину за пятьдесят, высокого, с прямой спиной. Его руки двигались над разделочной доской так, как в фильмах о французских ресторанах. Нож мелькал, овощи превращались в ровные кубики, всё это – без единого лишнего движения.
Он не был похож на столовского повара.
Он был похож на кого-то, кто умеет гораздо больше, чем варить кашу для заводчан.
– Зинаида Фёдоровна, – Лариса остановилась у раздачи. – А этот повар… Палыч… он откуда?
Зинаида поправила косынку.
– Геннадий Павлович-то? Да кто ж его знает. Говорят, из ресторана какого-то пришёл. – Она наклонилась ближе. – Только ты не спрашивай его. Он не любит.
Лариса не стала спрашивать. Но начала наблюдать.
Он приходил раньше всех. Уходил позже. Никогда не ел в общем зале – только на кухне, стоя, над разделочным столом. Голос у него был низкий, с хрипотцой, будто от недавней ангины. Говорил мало.
Однажды Лариса услышала, как он объяснял молодой поварихе:
– Лук режем мелко. Очень мелко. Чтобы он растворился в блюде. Чтобы был вкус, но не было лука.
Молодая кивала, не понимая. А Лариса поняла.
Он готовил так, будто каждая тарелка – последняя в его жизни.
***
В конце февраля она решилась.
Вторник. Полшестого вечера. Столовая закрывалась в шесть. Лариса взяла чай и села в дальнем углу. Ждала.
Зал пустел. Уборщица Нина прошла со шваброй. Зинаида сняла косынку, махнула Ларисе на прощание. Кто-то выключил половину ламп.
Без десяти шесть осталась одна.
Она слышала, как на кухне гремят кастрюли, как течёт вода. А потом – тишина.
Дверь кухни открылась. Вышел он.
Геннадий Павлович. В расстёгнутом поварском кителе, без колпака. Короткие волосы – тёмные с серебром на висках. Лицо усталое, но глаза – внимательные.
Он увидел её и остановился.
– Закрыто, – сказал. Голос глухой, короткий.
Лариса встала. Чашка в руках дрожала.
– Я хотела сказать спасибо.
Он не ответил. Ждал.
– За кашу. За суп. За всё. – Она запнулась. – Вы готовите так, будто… будто это важно.
Пауза. Длинная.
Потом он чуть наклонил голову.
– Это важно.
И пошёл мимо неё к выходу.
– Подождите!
Он обернулся.
Лариса не знала, что сказать. Просто стояла – в своём пальто с протёртыми манжетами, с пустой чашкой, в полутёмном зале.
– Почему вы здесь? – вырвалось у неё. – Вы же… вы готовите не как в столовой.
Он смотрел на неё несколько секунд. Потом сказал:
– Двенадцать лет в ресторане «Гурман». Шеф-повар.
Лариса сглотнула. «Гурман» – она знала это название. Дорогой ресторан в центре города. Туда ходили люди, у которых ужин стоил как её зарплата за неделю.
– Почему тогда…
– Потому что здесь едят люди, для которых обед – главная еда за день.
Он сказал это просто. Без пафоса. Как факт.
– Они заслуживают вкусно.
И вышел.
Лариса стояла одна в пустом зале. Сердце колотилось, как после бега. Она не понимала почему.
***
На следующий день она не решилась подойти. И на следующий тоже.
Но в пятницу Зинаида сказала ей странное.
– Ты сегодня допоздна? – Она поправила косынку и хитро прищурилась.
– Не знаю. А что?
– Ничего. – Зинаида пожала плечами. – Просто Палыч по пятницам готовит кое-что особенное. Для тех, кто остаётся.
– Для кого?
– Для особых. – Она подмигнула и ушла.
Лариса не поняла. Но осталась.
Шесть часов. Зал пустой. Нина прошла со шваброй, буркнула что-то про переработку. Свет притушили.
Без четверти семь дверь кухни открылась.
Геннадий вышел с тарелкой. Подошёл к её столу.
Поставил перед ней.
Это была не каша. Не суп. Это было что-то, чему она не знала названия. Тонкие ломтики мяса, соус с травами, гарнир из овощей – всё выложено аккуратно, как на картинке из журнала.
– Что это? – прошептала Лариса.
– Пятничное блюдо. – Он сел напротив. – Для тех, кто остаётся до конца.
– Почему?
– Потому что они единственные, кто не спешит домой. – Он помолчал. – Кому идти некуда или незачем. Они заслуживают чего-то хорошего.
Лариса смотрела на тарелку. Горло сжалось.
– Это я, – сказала она тихо. – Та, кому некуда.
– Я знаю.
Она подняла глаза.
– Откуда?
– Зинаида. – Он чуть улыбнулся. – Она про всех знает.
Лариса засмеялась. Неожиданно, нервно – но засмеялась.
– Она сказала, что муж бросил, – добавил он. – Два года назад. Дочь шестнадцати лет. Однокомнатная квартира на окраине. Работа бухгалтером здесь, на заводе.
Лариса почувствовала, как щёки краснеют.
– Это не её дело.
– Нет. – Он покачал головой. – Но она хотела, чтобы кто-то знал. Чтобы ты была не совсем одна.
Лариса опустила взгляд. Вилка дрожала в пальцах.
– Ешь, – сказал он. – Остынет.
***
Она ела. Он молчал.
Потом заговорил – впервые за всё время.
– Я ушёл из «Гурмана» два года назад. Владелец хотел, чтобы я экономил на продуктах. Для тех, кто платит. Менял свежую рыбу на мороженую. Сливочное масло на маргарин. Никто бы не заметил.
Лариса слушала.
– Я отказался. Он сказал – или так, или ищи другое место. Я нашёл.
– Здесь?
– Здесь. – Он кивнул. – Комнату дали служебную, при столовой. Зарплата – меньше, чем чаевые там за вечер.
– Почему?
Он помолчал.
– Моя жена умерла восемь лет назад. Рак. Сын вырос, уехал в другой город. Мне некого было кормить. А потом я понял – есть кого. Люди, которые приходят сюда. Которые берут самое дешёвое. Которые считают рубли.
Лариса почувствовала, как глаза защипало.
– Они заслуживают, чтобы еда была вкусной. Чтобы хоть что-то в их дне было хорошим.
Она не могла говорить. Просто смотрела на него.
– Я не умею по-другому, – сказал он. – Только готовить.
– Это много, – выдавила Лариса.
Он посмотрел на неё. Долго, внимательно.
– Ты первая, кто сказал спасибо. За два года.
Она не знала, что ответить. Опустила глаза. Доела.
Тарелка была пустой. Как что-то внутри, что наконец заполнилось.
***
Они начали разговаривать. Не каждый день – раз в два-три дня. Она оставалась после закрытия, он выходил из кухни.
Он рассказывал про ресторан. Про клиентов, которые отправляли блюдо назад, потому что оно было «недостаточно красивым». Про официантов, которые воровали чаевые у посудомойщиц. Про хозяина, который называл его «мой повар», как собаку.
Она рассказывала про развод. Про мужа, который ушёл к женщине на десять лет моложе. Про квартиру, которую пришлось разменять – ей однушка на окраине, ему двушка в центре, потому что так «справедливо». Про дочку Катю, которая злилась на неё за то, что папа ушёл.
– Она думает, что я виновата, – сказала Лариса однажды. – Что не удержала.
– Ты не можешь удержать того, кто не хочет оставаться.
– Знаю. Но она – подросток. Ей нужен виноватый.
Он кивнул.
– Мой сын три года не разговаривал со мной после смерти матери.
– Почему?
– Потому что я работал, когда она умирала. В ресторане. Готовил банкет на двести человек. Когда приехал – её уже не было.
Лариса замерла.
– Он простил?
– Да. Через три года позвонил. Сказал – я понял. Ты делал то, что умел. По-другому ты не мог.
Она протянула руку и коснулась его ладони. Он не отдёрнул.
Так и сидели – молча, в полутёмном зале.
***
В середине марта всё изменилось.
Лариса пришла на обед, как обычно. Взяла поднос, встала в очередь. И увидела его.
Мужчина в дорогом пальто стоял у раздачи. Светлые волосы зачёсаны назад, запах парфюма – резкий, навязчивый. Он оглядывал столовую так, будто попал в чужой мир.
Зинаида за прилавком была непривычно тихой. Даже косынку не поправляла.
– Где Ларин? – спросил мужчина громко.
– На кухне, – ответила Зинаида. – Но он занят.
– Он меня примет.
Мужчина прошёл к двери кухни. Открыл без стука.
Лариса застыла с подносом в руках.
Через минуту голоса стали громче. Она не слышала слов, но тон – слышала. Мужчина в пальто настаивал. Геннадий отвечал коротко, глухо.
Потом дверь распахнулась.
– Я сказал – нет.
Геннадий стоял в проёме. Лицо – каменное.
Мужчина вышел за ним. Теперь Лариса видела его ближе. Лощёный, уверенный. Тот тип людей, которые не слышат слова «нет».
– Гена, послушай. Ресторан без тебя просел на сорок процентов. Критики пишут гадости. Клиенты уходят. Я готов на всё.
– Я тоже. Готов остаться здесь.
– Здесь? – Мужчина засмеялся. – В столовке для работяг? Ты серьёзно?
– Серьёзнее некуда.
– Назови сумму. Любую.
Геннадий молчал.
– Триста тысяч в месяц. Четыреста. – Мужчина наклонился ближе. – Полмиллиона. Я готов подписать контракт на три года.
Лариса почувствовала, как поднос дрожит в руках. Полмиллиона в месяц. Это её зарплата за десять лет.
Геннадий повернулся к ней. Их взгляды встретились.
И он сказал – ей, не мужчине:
– В ресторане мои блюда забывают до счёта. Здесь они меняют чей-то день.
Мужчина проследил его взгляд. Увидел Ларису – с подносом, в пальто с протёртыми манжетами. Скривился.
– Ты сошёл с ума. Из-за этих?
– Из-за этих.
Пауза. Длинная.
– Ты пожалеешь, – сказал мужчина.
– Не думаю.
Мужчина развернулся и вышел. Дверь хлопнула.
Столовая замерла. Все смотрели на Геннадия.
Он поправил китель. Посмотрел на Зинаиду.
– На раздаче борщ остывает.
И ушёл на кухню.
***
Вечером она не осталась. Ушла с остальными, не оглядываясь.
Катька спросила за ужином:
– Мам, ты чего?
– Ничего.
– У тебя лицо странное.
Лариса отвернулась к окну. За стеклом темнело.
Полмиллиона. Он отказался от полумиллиона – чтобы варить кашу для людей вроде неё.
Она не могла это переварить. Это было слишком.
На следующий день она взяла обед с собой. На послезавтра тоже. Три дня она избегала столовой.
В четверг Зинаида перехватила её у проходной.
– Ты куда пропала?
– Дела.
– Ага. – Зинаида прищурилась. – А Палыч, значит, каждый день спрашивает – где Мельникова. Тоже дела?
Лариса молчала.
– Слушай, – Зинаида взяла её за рукав. – Я не знаю, что между вами. Не моё дело. Но он – хороший мужик. Такие редко бывают. Не трусь.
Она отпустила и ушла. Косынка съехала на лоб – она даже не поправила.
Лариса стояла на холоде и не знала, что делать.
***
В пятницу она пришла.
К шести. Когда зал уже пустел.
Геннадий стоял у раздачи. Увидел её – и лицо его дрогнуло. Чуть-чуть. Почти незаметно.
Она подошла.
– Я убежала, – сказала. – Испугалась.
Он ждал.
– Ты отказался от денег. От всего. Ради этого. – Она обвела взглядом зал. – Ради нас.
– Да.
– Почему? – Голос сорвался. – Почему, Гена?
Он помолчал.
– Потому что в ресторане я был обслугой для тех, кто и так ни в чём не нуждается. А здесь – я нужен. По-настоящему.
– Это глупо.
– Наверное.
– Это прекрасно.
Он улыбнулся. Впервые за всё время – по-настоящему.
– Пятничное блюдо готово. Садись.
***
Она сидела за столом. Он напротив.
Тарелки между ними – такие же красивые, как в первый раз. Мясо, соус, овощи. И запах – корица. Та самая.
– Ты добавляешь её везде? – спросила Лариса.
– Не везде. Только когда хочу, чтобы кто-то почувствовал себя дома.
Она отложила вилку.
– Я не знаю, что мы делаем.
– Едим.
– Гена.
Он посмотрел на неё. Глаза – тёмные, тёплые.
– Я тоже не знаю. Но мне хорошо.
Она опустила взгляд на свои руки. Манжеты пальто – протёртые, белёсые по краям. Она так привыкла их прятать.
– Мне стыдно, – прошептала она.
– За что?
– За это. – Она показала на манжеты. – За то, что я здесь. За то, что не могу позволить себе нормальный обед в нормальном месте.
Он протянул руку и накрыл её ладони своими. Большие, шершавые от воды и ножей.
– Ты ешь здесь каждый день полтора года. Ты единственная, кто остаётся до закрытия. Единственная, кто сказал спасибо.
Она не отдёрнула руки.
– Ты заслуживаешь вкусно, – сказал он тихо. – Не меньше, чем те, кто платит тысячи за ужин.
Она почувствовала, как по щеке катится слеза. Не смахнула.
– Это просто столовая.
– Нет. – Он качнул головой. – Это место, где ты перестала быть невидимкой.
За окном темнело. Свет над столом был тёплым, жёлтым. Пахло корицей и чем-то ещё – чем-то, чему она не знала названия.
Она сжала его пальцы.
– Что будет дальше?
– Не знаю. – Он улыбнулся. – Но завтра я приготовлю тебе завтрак. Если придёшь.
Лариса засмеялась – тихо, сквозь слёзы.
– Столовая открывается в восемь.
– Я открою в семь. Для тебя.
Она смотрела на него – на этого странного человека, который отказался от денег, чтобы готовить кашу. Который увидел её, когда никто не смотрел. Который добавлял корицу, чтобы кто-то почувствовал себя дома.
– Приду, – сказала она.
Он кивнул.
За окном начал падать снег – первый в этом марте. Белый, лёгкий.
Они сидели, держась за руки, над остывающими тарелками.
И Лариса вдруг поняла: впервые за два года она не хотела уходить.
Потому что идти было куда.