Посылка лежала у двери, когда Вера вернулась с работы. Обычная картонная коробка, заклеенная коричневым скотчем. Она подняла её, уже доставая ключи, и только в прихожей посмотрела на наклейку.
Имя было чужим.
Сомов Г.П. Улица та же, дом – нет. Не семнадцать, а семьдесят один. Курьер перепутал цифру.
Вера поставила коробку на тумбочку и стянула куртку. Суббота, половина шестого. За окном уже темнело – ноябрь съедал световой день с жадностью голодного. Она могла позвонить в службу доставки, оставить заявку, забыть. Или отнести на почту в понедельник.
Нужный дом был в десяти минутах ходьбы.
Профессиональная привычка – доводить до конца. Восемь лет в логистике приучают к тому, что каждый сбой в цепочке множится. Посылка, которая ушла не туда, – это чей-то испорченный день. Может, не один.
Вера снова надела куртку, подхватила коробку и вышла.
На улице пахло сыростью и палой листвой. Она шла быстро, привычно сжимая пальцами ремень сумки. Плечи сами приподнялись – так всегда бывало, когда она куда-то спешила. Или когда нервничала. Или просто когда была одна, что случалось почти всегда.
Семьдесят первый дом оказался пятиэтажкой из жёлтого кирпича – хрущёвка, каких в этом районе было ещё много. Подъезд пах кошками и старыми обоями. Четвёртый этаж, квартира шестнадцать. Вера поднялась по ступенькам, остановилась у двери, перехватила коробку удобнее.
Звонок был старый, с дребезжащим звуком.
Открыли не сразу. За дверью шаркнули, потом щёлкнул замок.
Мужчина за шестьдесят. Свитер вытянут на локтях, но чистый, видно, что за ним следят. Лицо – не то чтобы усталое, скорее пустое. Как у человека, который долго болел и только встал с кровати.
– Здравствуйте, – сказала Вера. – Вы Сомов?
– Да. – Голос негромкий, с паузой, будто каждое слово давалось ему с усилием. – Что-то случилось?
– Нет, всё в порядке. Мне по ошибке доставили вашу посылку. Курьер перепутал номер дома.
Она протянула коробку. Мужчина посмотрел на неё, но не взял. Просто смотрел.
Потом побледнел.
– Откуда она? – спросил он. Голос изменился – стал глуше, будто застрял где-то в горле.
Вера перевернула коробку, посмотрела на наклейку.
– Служба доставки… – Она прочитала название. – «ПамятьПост». Отправитель – Сомова Е.А.
Мужчина не двигался. Стоял в дверях, смотрел на коробку так, будто она могла укусить.
– Это от дочери, – сказал он наконец. – Она умерла год назад.
Вера не знала, что ответить. Стояла с коробкой в руках, чувствуя, как её собственные пальцы сжимаются сильнее.
– Простите, – сказала она. – Я не знала. Мне просто… доставили по ошибке. Я подумала, может, что-то важное.
– Важное, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Да. Важное.
Он сделал шаг назад, пропуская её в квартиру.
– Зайдите, пожалуйста. На минуту.
Вера хотела отказаться. Зашла же.
***
Квартира была тесной, но не захламлённой. Книги на полках – много, плотно. Фотографии в рамках на стенах, на серванте, на подоконнике. Вера заметила это сразу – контраст с её собственной квартирой, где стены пустые, как листы из принтера.
Мужчина прошёл в комнату, указал на диван.
– Присядьте. Я сейчас.
Он ушёл на кухню. Вера услышала, как льётся вода, звякает чайник. Она села на край дивана, поставила коробку на колени.
Фотографии на стене напротив. Девочка лет пяти в панамке. Она же – старше, школьница с двумя косичками. Она же – взрослая, с ямочками на щеках, смеющаяся в камеру. На одном снимке – вдвоём с отцом, у обоих одинаковые глаза, светлые, чуть раскосые.
– Катя, – сказал мужчина, вернувшись с двумя чашками. – Моя дочь.
Он поставил чай на столик, сел в кресло напротив.
– Она отправила это через сервис отложенной доставки. Знаете, есть такие – пишешь письмо или собираешь посылку, выбираешь дату, и её хранят до срока. Катя выбрала эту дату. Год после… после того, как её не стало.
Вера взяла чашку, но не пила. Держала в руках, грела пальцы.
– Она знала, что… – начала Вера и запнулась.
– Нет. – Он покачал головой. – Она отправила это два года назад. Тогда она была здорова. Просто… просто хотела сделать мне подарок. На юбилей. Мне сегодня шестьдесят пять.
Шестьдесят четыре, поправила Вера мысленно, потом поняла – нет, именно шестьдесят пять. Если посылка пришла к юбилею.
– С днём рождения, – сказала она тихо.
Он не ответил. Смотрел на коробку у неё на коленях.
– Посылка пришла в десять утра, – сказал он. – Мне позвонили снизу, из домофона. Я спустился, а курьера уже не было. Только уведомление в почтовом ящике, что доставку перенесли на мой адрес. Я подумал – ошибка. Не стал разбираться. А она была у вас.
Вера кивнула.
– Курьер, наверное, сначала к вам зашёл. Увидел, что адрес не тот, и повёз дальше. Но уведомление уже бросил.
– Да. Наверное.
Тишина.
Вера смотрела на коробку. Обычный картон, коричневый скотч. Внутри – что-то от человека, которого больше нет. Что-то, что этот человек собирал, упаковывал, подписывал, думая о том, как отец обрадуется. Не зная, что через год её не станет.
– Я год её хранил, – сказал мужчина. – Не эту, другую. Получил в январе. Тоже от Кати, тоже через этот сервис. Письмо. Не смог открыть.
– Почему?
Он поднял глаза.
– Потому что это последнее. Когда открою – всё. Больше ничего от неё не придёт. Никогда.
Вера поняла. Так понятно, что защипало в носу. Она отставила чашку, чтобы не видно было, как дрожат пальцы.
– Я сейчас уйду, – сказала она. – Отдам вам посылку и…
– Подождите.
Он встал, подошёл к серванту, выдвинул ящик. Достал конверт – белый, плотный, с маркой сервиса в углу.
– Письмо. – Он держал его так бережно, как держат что-то хрупкое. – Я хочу открыть. Сегодня. Но один не могу.
Вера хотела сказать, что она посторонний человек, что это слишком личное, что ему нужен кто-то близкий. Но посмотрела на фотографии на стенах. На снимок, где он вдвоём с дочерью.
Близких у него, похоже, не осталось.
– Хорошо, – сказала она. – Я останусь.
***
Геннадий – он представился, когда она согласилась – сел обратно в кресло, положил конверт на колени. Руки у него подрагивали. Не сильно, но заметно.
Вера сидела молча. Ждала.
Он надорвал край конверта. Медленно, аккуратно, будто боялся повредить то, что внутри. Вытащил сложенный лист. Развернул.
Читал долго. Или ей так показалось – время растянулось, как тесто под скалкой. Она смотрела на его лицо. Видела, как он закусил губу. Как моргнул несколько раз подряд. Как опустил письмо и закрыл глаза.
– Она пишет, – голос у него сел, – что горжусь мной. Что я самый лучший отец. Что она счастлива, потому что я научил её быть счастливой.
Он замолчал. Вера не двигалась.
– И что посылка – это история нашей жизни. Её и моей. Чтобы я помнил.
Он открыл глаза, посмотрел на коробку.
– Откроете? – спросил он. – Я не… Мне трудно.
Вера кивнула. Взяла коробку, подцепила ногтем край скотча, потянула. Картон разошёлся. Внутри, переложенный пузырчатой плёнкой, лежал альбом.
Тёмно-синяя обложка, кожаная, с тиснением. Вера вытащила его, положила на столик между ними.
Геннадий долго не прикасался. Потом потянулся, открыл первую страницу.
Фотография. Младенец в кружевном одеяле. Подпись снизу, от руки: «Папа, это я. Только что родилась. Ты плакал, мама рассказывала».
Следующая страница. Девочка на руках у молодого мужчины, оба хохочут. «Мне год. Ты подбрасываешь меня к потолку. Я визжала от восторга».
И дальше. Годы, фотографии, подписи. Первый класс, первый синяк с велосипеда, первый школьный концерт, выпускной, университет, работа. Жизнь – страница за страницей. Дочь собирала это, подбирала фотографии, писала к каждой комментарий. Для отца. Для него одного.
Вера сидела рядом, смотрела. Не потому что подглядывала – потому что Геннадий листал молча, показывая ей каждую страницу. Ему нужен был свидетель. Кто-то, кто видит это вместе с ним.
На предпоследней странице – фотография из кафе. Катя и Геннадий, оба улыбаются, между ними на столе – торт со свечами. Подпись: «Твой день рождения, два года назад. Мы сидели допоздна и разговаривали обо всём. Это был лучший вечер».
Последняя страница.
Фотография крупным планом. Катя смотрит в камеру, глаза светлые, тёплые, морщинки у уголков от улыбки. Подпись: «Папа, это я. Люблю тебя. Всегда».
Геннадий закрыл альбом. Сидел неподвижно, прижав ладонь к обложке.
Вера не видела, когда он заплакал. Просто в какой-то момент поняла, что плечи у него дрожат, а по щекам текут слёзы. Беззвучно. Он даже не пытался вытирать.
Она тоже плакала. Не так, как он, – тихо, по чуть-чуть. Просто слёзы – от чужого горя, от чужой любви, от того, как это – когда человек знает, что его ждут, любят, помнят. Когда у человека есть такой альбом. Такое письмо. Такая дочь.
И от того, как это – когда ничего этого нет.
***
Она ушла через час. Геннадий проводил её до двери, пожал руку обеими руками, крепко и долго.
– Спасибо, – сказал он. – Что остались.
– Не за что, – ответила Вера.
На улице было темно и холодно. Она шла к своему дому – семнадцатому – и думала.
Пять лет.
Пять лет она не разговаривала с мамой. С тех пор как развелась, приехала к родителям, услышала «мы же предупреждали» и хлопнула дверью. Мама потом звонила. Первый месяц – каждый день. Вера не брала трубку. Потом звонки стали реже. Потом прекратились.
Пять лет.
Контакт «Мама» до сих пор был в телефоне. Вера не удалила. Иногда открывала, смотрела на номер, закрывала. Думала – завтра. Или на праздники. Или когда…
Когда?
Она остановилась у своего подъезда. Достала телефон, пролистала до буквы М.
«Мама».
Простое слово. Пять букв. Столько же, сколько лет молчания.
Вера смотрела на экран. Вспомнила альбом. Фотографии. Подписи. «Папа, это я. Люблю тебя. Всегда».
Катя успела сказать. Написала, упаковала, отправила. Не знала, что это будет последним. Но сделала.
А если завтра – слишком поздно?
Вера нажала на номер.
Гудки. Длинные, далёкие. Она считала – один, два, три, четыре…
– Алло?
Голос мамы. Тот же самый. Немного севший, удивлённый.
– Мам, – сказала Вера. – Это я.
Тишина в трубке. Секунда, две, три.
– Верочка?
Одно слово. И столько в нём – что Вера не удержалась, всхлипнула.
– Да. Это я. Прости, что так долго. Прости, что… – Она не договорила. Слёзы мешали.
– Доченька, – сказала мама. – Господи. Я так ждала.
Вера стояла у подъезда, телефон у уха, слёзы на щеках. Ноябрьский ветер трепал волосы. В окнах многоэтажки напротив горел свет – чужие жизни, чужие истории, чужие посылки, которые доходят по адресу.
– Мам, – сказала она. – Можно я приеду? На следующие выходные?
– Конечно, можно. Конечно. Я пирог испеку. Помнишь, с яблоками?
Вера помнила. Помнила всё – и пирог, и запах корицы на кухне, и как мама заплетала ей косы, и как ссорились из-за глупостей, и как мирились. Помнила – и пять лет держала это в себе, будто в закрытой посылке. Боялась открыть. Боялась, что будет поздно.
А оно не было поздно. Пока ещё – нет.
– Помню, мам. До субботы.
Она нажала отбой. Постояла ещё минуту, глядя на тёмное небо. Потом пошла домой.
На кухне она заварила чай, села у окна. Квартира была такой же пустой, как всегда. Стены голые, ни одной фотографии. Раньше это казалось правильным – меньше вещей, меньше привязанностей, легче двигаться дальше.
Теперь она думала о другом. О том, что есть вещи, которые нельзя положить в коробку и отправить потом. Которые нужно говорить сейчас. Пока есть кому.
Завтра она разберёт старые вещи в кладовке. Где-то там лежат альбомы с фотографиями – детство, школа, институт. Она не открывала их годами.
Может, пора.
Чай остывал в чашке. За окном начинался снег – первый в этом году. Вера смотрела, как крупные хлопья ложатся на карниз, и впервые за долгое время чувствовала, что дышится легче.
Одна ошибка в адресе. Одна чужая посылка. Одна история, которая оказалась её собственной.
И один звонок, который она не откладывала на завтра.