Я родился в Городе Котлов, где всё мерили не годами и не днями, а варками. У нас время считали так: «это было в ту зиму, когда борщ пригорел на всех дворах сразу» или «в тот вечер, когда вода в колонках пошла сладкая, как компот». Воздух в городе был густой, как пар над кастрюлей: пахло лавровым листом, пережаренным луком, влажным чугуном и чем‑то ещё, древним, от чего щекотало в груди и хотелось то ли смеяться, то ли плакать.
Я всегда выбирал смеяться.
Меня звали Артём, и по всей Ложечной улице меня знали как балагура. Я умел подмешивать шутку в любую фразу, как хозяйка подсыпает соль в суп: незаметно, а потом уже поздно выплёвывать. Люди меня любили — вернее, им так казалось. Они хлопали меня по плечу, смеялись, повторяли мои остроты на рынках и в банях. Но я видел, как иногда в их глазах что‑то на секунду темнело, словно по стеклу пробегала тень руки, тянущейся за тряпкой, чтобы стереть слишком резкое слово.
А потом наступил тот день, за который мне теперь стыдно вспоминать даже перед самим собой.
На главной площади раскалённые котлы пыхтели, как огромные грудные клетки города. Звенели половники, кричали торговки, дети бегали между лужами борща и воды, собирая ложками отражения облаков. Был Праздник Первого Вскипания — тот самый день, когда Мамочка, хранительница очага, по древнему обычаю опускала свой невидимый половник в общий котёл, благословляя весь город на сытую жизнь.
Её никто никогда не видел целиком. Только руки — мягкий пар над крышками, только голос — шёпот, когда борщ вдруг не убегал из кастрюли, хотя должен был, или когда вода в колодце оказывалась чистой после недели грязи. Её ласку чувствовали в каждом удавшемся пироге, в каждом вовремя подогретом чайнике. Её называли Мамочкой — и в этом было столько доверия, что иной раз становилось страшно.
Мне, разумеется, было не страшно. Я стоял на бочке из‑под квашеной капусты, толпа гудела, и кто‑то крикнул:
— Артём, ну развесели нас, а? Пока борщ не закипел окончательно!
Я почувствовал этот знакомый сладкий жар под рёбрами, как будто меня самого поставили на маленький огонь.
— Развеселить? — повторил я громко, чтобы даже у дальних лавок услышали. — Да что тут веселиться? Вон, ваша Мамочка опять сидит в своём небесном углу, дует губы, как простая соседка! Твоя мамочка обиделась на меня и дуется в углу? Ничего страшного! На обиженных, как известно, воду возят целыми вёдрами и горячий борщ выливают прямо на голову!
Толпа заржала. Кто‑то прыснул, кто‑то согнулся пополам, удерживая живот. Шутка пошла волной, как пар над котлом. Кто‑то повторил мою фразу по слогам, смакуя. Я видел открытые рты, красные от смеха лица и не видел только одного — как над дорогою, между домами, слёгкий переливом дрогнул воздух.
Сначала я почувствовал запах. Борщ вдруг потяжелел в небе: свёкла, чеснок, пережаренная морковь, мясо на косточке — всё это навалилось в моё обоняние так, что закружилась голова. А потом стало холодно. Резко, будто кто‑то открыл в пустое небо гигантскую дверцу ледника.
Смех оборвался странно. Люди ещё улыбались, но уже смотрели не на меня. Я обернулся.
По булыжной мостовой площади, бесшумно, как в дурном сне, катились телеги. Колёса не стучали, хотя и были деревянные. Лошади не было. Телеги сами ехали, дрожа, как от холода, и на каждой стояли бочки, обвязанные цепями, и огромные котлы, из которых поднимался пар. Но это был не тот добрый домашний пар, от которого в кухне запотевают окна. Этот был плотный, сизый, как тень на щеке человека, который уже перестал смеяться.
— Это что ещё за… — начал я, но не успел договорить.
Где‑то сбоку взвизгнула тётка Меланья, продавщица пирожков. Она выронила поднос, пирожки рассыпались, как горячие камешки, прямо в пыль. Я помнил, как вчера перед всеми я поддел её: сказал, что у неё пирожки такие тяжёлые, что ими можно гвозди забивать. Толпа тогда хохотала, а она улыбалась натянуто, прижимая поднос ближе к себе.
Сейчас она смотрела прямо на меня. В её глазах было то самое потемнение, которое я раньше старательно не замечал.
— Обижаешь, Артём, — тихо сказала она. — Вот тебе и вода.
Из ближайшей бочки, без всякого ведра, взметнулся столб ледяной воды и хлопнул меня по груди так, что я слетел с бочки и растянулся на камнях. Холод был такой, будто меня вывернули наизнанку. Я закашлялся, захрипел, слыша, как толпа отскакивает, как кто‑то вскрикивает, кто‑то шепчет: «Мамочка…»
Я поднялся на четвереньки. Вода уже растекалась вокруг, затекая в сапоги, в трещины мостовой, в чужие подолы. И тут сверху, из одного из котлов, плеснуло. Горячий борщ, густой, с капустой и свёклой, плюхнулся рядом, обдав меня паром. Несколько капель попало на руку — кожа тут же покраснела.
— На обиженных воду возят, да, — услышал я чей‑то голос у себя за спиной. — И борщ выливают. Ты ведь сам так сказал.
Я обернулся. Люди стояли полукругом, смотрели не столько с ужасом, сколько с мрачным любопытством. И почти у каждого во взгляде было что‑то личное. Вспышки памяти: моё неудачное слово, брошенное мимоходом, шутка, которая задела слишком глубоко, смешок в тот момент, когда человеку меньше всего хотелось быть посмешищем.
Когда я встал, вода плеснула мне в лицо снова. И снова — когда я что‑то в отчаянии выкрикнул. Казалось, каждый неловкий звук, каждое оборонительное словцо только подбрасывает топку в этот бесконечный котёл обид.
В тот же вечер я понял, что всё изменилось.
Стоило мне открыть рот — где‑нибудь рядом вспухал прозрачный воз, выползал из переулка, из‑под арки, из тумана над рекой. Бочки наполнялись ледяной водой, котлы — кипящим борщом. И каждый, кто когда‑то почувствовал себя задетым моими словами, вдруг получал над этой стихией странную власть. Не надо было даже махать рукой — достаточно взгляда.
Я шёл по улице, только подумал было подколоть знакомого мясника за его кривую колбасу — и тут же из тени двора выехала очередная телега. Мясник хмыкнул, посмотрел на меня с тем же тёмным огоньком в глазах — и меня обдало таким ледяным душем, что зубы стукнулись сами собой. Я попытался пошутить в ответ — и сверху шлёпнулся очередной плеск борща, обжигая шею.
Поначалу люди ещё смеялись, показывали на меня пальцем. Но вскоре привычный город превратился в нескончаемую карусель мокрых подворотен, скользких ступеней, испорченной одежды и шепота за спиной. Каждый на меня когда‑то обиженный словно выпрямился, расправил плечи — и теперь мог одним взглядом вызвать на мою голову половник кипятка.
Я пытался перечитать всё, что знал о пословицах, о Мамочке, о её невидимой кухне. Сбивчиво извинялся перед теми, кого помнил. Некоторые принимали извинения и даже улыбались, но телеги всё равно выезжали. Где‑то выше, за облаками, кто‑то продолжал дуться.
Тогда я понял, что дело не только во мне. Не только в моём острым языке, не только в чьей‑то уязвлённой гордости. Словно над всем миром кто‑то приоткрыл огромный, давно набухший мешок с обидами — и теперь они лились, не разбирая, кто виноват больше, кто меньше.
Вечером, сидя в своей крошечной каморке над прачечной, среди влажных простыней и пара, пахнущего мылом, я вдруг вспомнил старую сказку, которую в детстве рассказывала соседка: про Угол Обиженных, где сидит сама Мамочка, когда ей надоедают людские жалобы. Там, говорили, плачут стены, и каждая слеза превращается в маленький ручей.
— Чепуха, — всегда думал я. — Сказки для тех, кто боится собственной тени.
Но теперь моя собственная тень тоже была мокрой. Я слышал, как под полом журчит вода — не городская, не из труб, а какая‑то другая, сердитая. И тогда я вспомнил ещё кое‑что: что когда‑то в городе были возчики воды, настоящие, не призрачные. Они знали все подземные ходы, все акведуки. Говорили, самый старый из них в юности лично возил вёдра к самому порогу небесной кухни Мамочки.
Его звали дед Еремей. Сейчас он жил где‑то на окраине, у старых бань, давно заброшенных. Все считали его ворчуном и почти забыли. А я вдруг понял, что это, возможно, единственный человек, который знает дорогу туда, где теперь сидит надутой тенью та, над кем я так легкомысленно посмеялся.
Ночью я шёл по Городку Котлов, стараясь не думать ни о чём остром — каждое колкое слово в голове отзывалось тихим шорохом колёс. По подворотням стоял густой запах вчерашнего борща, пролитого днём, смешанный с сыростью камня. Вдоль стен стекали тонкие струйки воды, как будто дома плакали исподтишка.
Деда Еремея я нашёл у дверей самой старой бани. Он сидел на перевёрнутом корыте, глядел на ржавые краны, откуда уже давно ничего не текло. Возле него стояли пустые вёдра, но от них почему‑то пахло свежей речной водой.
— Знаю, зачем пришёл, — сказал он, не оборачиваясь. Голос у него был сухой, как потрескавшаяся доска. — Ты — тот самый балагур. Весь город сегодня хлюпает из‑за твоего длинного языка.
Я открыл рот, чтобы оправдаться, но вовремя прикусил язык — из тёмного переулка уже показался блеск колёс. Дед усмехнулся краешком губ.
— Молчишь — уже прогресс. Ладно. Пойдём. Не ты первый, не ты последний, кто разбудил Мамочкину обиду. Но ты первый, кого она решила наказать так явно.
Мы спустились в подземелья. Там пахло не только сыростью, но и старой капустой, подгоревшим луком, мылом, известкой. Потайные кухни, через которые мы прошли, были забиты ржавыми сковородами, перевёрнутыми кастрюлями, потрескавшимися глиняными горшками. В некоторых ещё держался запах давно забытых супов, как память о чьих‑то ужинах, где так и не прозвучало нужное «прости».
К нам присоединились другие. Мальчишка с красными веками — его одноклассники когда‑то высмеяли за то, что он плакал над разлитой кашей; теперь каждый их смешок отзывался у него по щеке ледяной струёй. Женщина в выцветшем платке — муж грубо осадил её шуткой при всех, и с тех пор всякий раз, как она вспоминала тот вечер, в её доме сам собой вскипал чайник и выплёскивал кипяток. Старый повар, которого когда‑то обозвали безруким — теперь всякий его промах оборачивался фонтаном солёной воды из пустых бочек.
Мы шли вместе, каждый в своей немоте. Под ногами журчали невидимые ручьи. Где‑то в темноте плакал ребёнок, и из‑под стены тут же вытекал тонкий прозрачный поток. Дед Еремей шёл впереди, неся свой старый, обшарпанный половник, как знамя.
Наконец, пройдя мимо ряда заброшенных бань, где кранчики рыдали зелёной ржавчиной, мы переступили невидимый порог. Воздух стал плотнее, как тесто перед выпечкой. Запахи детских соплей, недосказанных извинений, проглоченных слёз смешались с паром от бескрайних котлов.
Перед нами раскинулся мир Надутых Теней. Там каждая детская слеза действительно превращалась в ручей. Я видел, как из воздуха срывались блестящие капли — и, падая на землю, превращались в маленькие ручейки, которые тут же находили дорогу к общим тёмным рекам. Над головой висели тяжёлые облака, набухшие от несказанного «прости», и иногда из них срывались целые ливни, от которых земля не освежалась, а только углублялись трещины.
И в самом конце, за бесчисленными паровыми завесами, за глухими вздохами невидимых существ, мы увидели её.
Угол.
Он действительно был углом, но не комнатным. Бесмерным. Всё вокруг сворачивалось под каким‑то немыслимым углом пространства, и в этом изгибе сидела она. Мамочка. Огромная, как сама мысль о доме. Она сидела, отвернувшись от всего сущего, обхватив колени могучими руками. Лицо её тонуло в тени, но я видел щёку — надутую, сердитую, с тенью ещё не высохших слёз.
Вокруг неё плескались целые моря невыливанных борщей. Они переливались рубиновыми волнами, и каждая волна шептала недосказанные обиды. Чуть дальше клокотали реки невыкатанной воды, в которых отражались сцены давних ссор, чужие детства, разорванные дружбы.
Я стоял, дрожа от влажного холода и жара, исходившего от этих котлов, и впервые по‑настоящему понял: её обида — не вспышка из‑за моей глупой шутки. Это шторм, копящийся веками, в каждом нашем недобром слове, в каждой насмешке над теми, кто не умеет ответить. И если я сейчас снова отпущу колкость, снова спрячусь за смешком, этот шторм может смыть наш мир, как плохо приклеенную этикетку с пустой бутылки.
А вот что сказать — я не знал.
Я всё-таки заговорил первой попавшейся фразой, как всегда — наудачу.
— Эй… — сказал я и сам вздрогнул от своего голоса. — Мамочка… да это ж… ну… вы не всерьёз тогда…
Каждое моё «ну» и «да ладно» отзывалось сверху таким гулом, что у меня закладывало уши. Котлы перекатывались в небесных пролётах, гремели крышками, как будто кто‑то там, наверху, бил ими об стенку из злости. С каждой моей жалкой попыткой оправдаться в борщевых морях поднимались волны, и из них до меня долетали обрывки людских слов: «Чего ты дуешься», «Перестань, не позорься», «Да пошутили же».
Мамочка молчала. Только надутый угол, в котором она сидела, темнел всё гуще, как если бы туда с каждой моей фразой подливали ещё по ковшу старой обиды.
— Замолкни, — шёпотом сказал рядом дед Еремей. Я и не заметил, как он оказался возле меня. От него пахло мокрой кожей, лошадиной шерстью и застарелой похлёбкой. — Тут словом не вывернешься. Тут только взвезти надо.
— Что взвезти? — выдохнул я.
Он поднял свой обшарпанный половник, будто это был не кухонный прибор, а кнут и вожжи сразу.
— Все её обиды. До последней слезинки. Возьми их на себя. Проживи. Не как зритель, а как тот, кого придавило. Возьми обет: ни на кого не дуйся в ответ. Пока не поймёшь, сколько тут навалено.
Меня передёрнуло. Я вспомнил, как сам шутил про «обижаются — значит, виноваты». Как выкручивался из чужой боли, превращая её в смешок. Захотелось спрятаться за очередной остротой, но воздух вокруг сгустился, как кисель, и слова застряли.
— Ладно, — сказал я, чувствуя, как пересохшее горло скрипит. — Пусть так. Если это вообще что‑то изменит.
Едва я это произнёс, мир качнулся.
Сначала я вновь увидел того мальчишку с красными веками. Только теперь я был им. Я стоял над перевёрнутой тарелкой каши, чувствовал, как клейкие крупинки липнут к колену, а за спиной взрывается дружный смех. «Рёва! Рёва!» — звенело, как ложки о гранёные стаканы. Щёку обожгло не от пощёчины, а от взгляда учительницы: усталого, равнодушного, словно я был не живым человеком, а мокрым пятном на линолеуме. У меня внутри поднималась волна злости — хотелось собрать всю воду из глаз, превратить её в ледяной шквал и смыть этих хохочущих. Но где‑то сбоку, будто из другого угла кухни, шепнул старческий голос: «Не дуйся. Выдержи».
Я сглотнул, разлепил ресницы — и стоял уже в другом теле. В выцветшем платке. Муж рядом рассказывал шутку, все за столом смеялись, а потом он, даже не глядя на меня, бросил: «Ну ты чего сидишь, как каша без соли». Смех стал громче, режущей. Я чувствовал, как внутри всё скукоживается в маленький обиженный комок, который так просто потом достать и бросить кому‑нибудь в лицо. Но я сжала — его руками, её руками — этот комок, как горячий картофель, и не швырнула ни в кого. Пусть лучше обожжёт ладони, чем мир.
За женщиной пришёл старый повар. Его «безрукий» ударило по мне, как крышка по костяшкам пальцев. Я ронял ложки, пересаливал, и над каждым моим промахом поднимались солёные фонтаны из пустых бочек. Хотелось хлопнуть дверцей печи так, чтобы стены снесло, и уйти, стуча каблуками по лужам из собственной досады. Но я стоял. Вдыхал запах подгоревшего лука, слушал шепот: «Без рук — это тот, кто никого не поддержал», и молчал, не отпуская в ответ ни одной колкости.
Лица сменяли друг друга, как тени на кухонной стене при свете единственной лампочки. Ребёнок, которого забыли забрать из сада. Подросток, над письмом которого хмыкнули: «Кривой почерк, как у курицы лапой». Старушка, чью просьбу выслушали через плечо, не отрываясь от трескающего экрана. Каждый раз во мне поднималась знакомая жара обиды, жажда отплатить тем же. Каждый раз я удерживал руку, язык, взгляд. И с каждым разом вокруг меня начинало клокотать всё сильнее.
Я не сразу понял, что это уже не только их слёзы. Это всё вместе. Вся вода, невытертая за века. Она сплеталась вокруг меня в чудовищный водоворот. Он пах слезами, хлоркой из подъездов, сырой картошкой, которую не успели почистить до конца, и ещё чем‑то древним, как первый детский вскрик. Вода хлестала по ногам, сбивала с дыхания, но я стоял, как в центре огромной мойки, куда сбросили посуду со всех столов мира.
Где‑то над этим водоворотом, над клубами пара, сходились с оглушительным грохотом небесные телеги. Сквозь пар я видел их колёса, обмотанные цепями. Они катились по следам обиженных, как по наезженной колее, и вот‑вот должны были ворваться в Город Котлов, чтобы вывалить на людей всё, что на них накопилось: океаны воды и бурые, кипящие приливы борща.
— Она всех смоет, — прошептал кто‑то за моей спиной. — Из‑за твоей шутки.
Я вдруг ясно понял: сколько бы я ни говорил, слова больше не выдержат. Они тонут. Здесь нужен поступок, не болтовня. Покаяние не в красивых фразах, а в том, чтобы встать туда, куда никто в здравом уме не пойдёт.
Главный котёл висел над самым сердцем этого перекошенного угла. Он был таким огромным, что в нём мог бы утонуть весь наш двор с песочницей и бельевыми верёвками. Дно его светилось густым свекольным заревом. Из него тянуло чесноком, лавровым листом, жареным салом — запахом дома, доведённым до такой силы, что он становился почти нестерпимым.
— Куда ты? — охнул дед Еремей, когда я ступил вперёд.
— Под него, — сказал я. Голос уже не дрожал. Просто внутри было тихо, как перед грозой. — Пусть всё будет на мне. Раз уж я первым догадался посмеяться.
Я вышел в самую середину изгиба, прямо под тень котла. Вода вокруг зашипела, отступая, словно сама не верила, что человек может сюда сунуться добровольно. Я поднял голову.
— Мамочка, — позвал я. — Не словами прошу, делом. Если уж выливать — лей на меня. За всех, кто делал вид, что твоя обида смешная. За меня — особенно.
Мир содрогнулся. Угол, в котором она сидела, распрямился, как выпрямляется спина, когда человек наконец решает встать со стула. Мамочка поднялась. Она была такой высокой, что её голова упиралась в самые тёмные облака несказанных «прости». Сквозь пар я увидел её глаза — покрасневшие, упрямые, до сих пор детские в своей обиде.
Она протянула руку к вентилю мирового самовара.
Железо скрипнуло так, что у меня заломило зубы. И в следующее мгновение на меня обрушился борщ.
Он был не просто горячим — он был яростью, доведённой до кипения. Жидкий огонь, в котором плавали куски капусты, картофельные ломти, свекольные прожилки. Кисло‑сладкий запах ударил в нос, а кожа вспыхнула так, будто меня окунули в раскалённую духовку. Я слышал, как где‑то в стороне визжат от ужаса те, кто пришёл сюда со мной. Слышал, как шипит на моём теле этот борщ, как будто попал на раскалённую сковороду.
Крик сам рвался наружу. Крик обиды: «За что?» Крик боли: «Хватит!» Крик привычной человеческой жалобы: «Почему именно я?» Я вдохнул — и вместо этого… рассмеялся.
Сначала это был хрип, смешанный с кашлем. Но потом смех проступил сквозь жжение, как пар сквозь крышку. Не злой, не издевающийся. Смех человека, который наконец понял, что всё это — не спектакль, не случайность, а закономерный итог тысячи мелких «ничего страшного».
— Прости, — сказал я, чувствуя, как рот наполняется солоноватым вкусом борща. — За шутку. За то, что ты сидела в своём углу веками, а мы говорили: «На обиженных воду возят». За каждый раз, когда мы делали вид, что твоя боль — удобный повод для прибаутки. Это не только моё. Это наше общее. Но я не буду сейчас искать, кто больше виноват. Просто… прости нас.
Я говорил и ни разу не подумал: «А ты сама‑то…» Ни одного «но». Ни одной попытки взвесить, кто кому должен первым.
И вдруг я почувствовал, как жар вокруг меня меняется.
Он перестал жечь, как каленое железо, а стал похож на горячую баню, в которую заходишь после долгой зимней улицы. Борщ всё так же лился, но уже не кромсал кожу, а обволакивал. Как будто Мамочка, разозлённая хозяйка, наконец‑то вспомнила, что перед ней не враг, а свой, и вместо ожога решила хотя бы накормить.
Я открыл глаза. Мамочка стояла всё там же, но лицо её изменилось. Щёка больше не была надутой. Она потихоньку опадала, как тесто, из которого выпустили лишний воздух. По бордовому океану вокруг нас пробегали рябью тёплые, золотистые полосы. Реки воды, бурлящие, мутные, на глазах светлели, становились прозрачными, как стеклянные банки, в которые только что налили свежую воду.
Небесные телеги, уже почти ворвавшиеся в Город Котлов, замерли. Колёса, на которых висели тяжёлые ведра, дрогнули. Цепи, что вели их по следам обиженных, начали ржаветь и крошиться, словно были сделаны из сухарей. Потом повозки медленно развернулись и отъехали назад, растворяясь в паре. Теперь, я знал, они поедут только тогда, когда их позовут: не чтобы наказать, а чтобы помочь дотянуть тяжёлую ношу до порога.
Мамочка вздохнула. Этот вздох разнёсся по миру Надутых Теней, как ветер по занавеске. Угол, в котором она сидела, распрямился окончательно, превращаясь в обычный кухонный угол, где по старой привычке стоит табурет и висит полотенце.
Потоп закончился не сразу. Город ещё долго оттирал стены от розоватых потёков, выносил на солнце промокшие ковры, перебирал набухшие от воды семейные альбомы. В подвалах долго пахло мокрой крупой и вымытым бетоном. Люди поначалу всё ещё срывались: «Да что ты дуешься‑то!» — а потом спохватывались, замолкали и говорили по‑другому: «Расскажи. Где болит?»
Я ходил среди них, пропитанный до костей остывшим борщом. Волосы мои ещё долго пахли свёклой, чесноком и пережаренным луком. Кожа шелушилась, как после долгого солнца. Но там, где раньше я отшучивался, теперь умел просто слушать. Ко мне потянулись. Сначала те, кто был с нами в подземелье. Потом чужие. Они приходили в мою тесную кухню, садились на табурет, крутили в руках ложку, не решаясь начать, а я ставил на плиту кастрюлю, наливал густой суп и ждал, пока они выговорят своё несказанное.
Со временем обо мне стали рассказывать, как о сказочном примирителе. Не колдун, не мудрец — обычный Артём, который однажды выдержал борщевой ливень и не озлобился. И я каждый раз чувствовал, что это не моя заслуга. Это просто я однажды решился встать под тот котёл, который по праву висел над всеми нами.
А потом был тот день.
Мы сидели за длинным столом, сколоченным из разных досок. Кто‑то принёс эмалированные миски с отбитым краем, кто‑то хрупкие фарфоровые тарелки, кто‑то глубокие металлические кружки. Город ещё окончательно не просох, но уже пах не плесенью, а свежим хлебом. У стола, словно всегда там и сидела, стояла Мамочка. Не грозная богиня, а большая хозяйка. Щёки мягкие, глаза — всё те же, но в них теперь было не упрямство, а усталое тепло.
Она сама разливала борщ. Горячий, пахнущий домом. Не карающий. В каждую тарелку по половнику — чтобы согреть, а не обжечь. Люди тянули к ней посуду и, не сговариваясь, говорили: «Спасибо».
Кто‑то из соседей, молодой мужик с ещё не обсохшими следами прежних насмешек в голосе, вдруг усмехнулся и сказал:
— Слушайте… выходит, на обиженных больше не ездят и не выливают. Они сами решают, что везти миру в своём сердце, воду ли утешения или парящий котёл домашнего тепла.
Сначала все переглянулись. Потом кто‑то повторил эту фразу вслух, смакуя слова, как добрый суп. Она пошла по столу, по двору, по городу, как когда‑то пошла другая: про воду и обиженных. Только теперь в ней не было насмешки. В ней была ответственность.
Я сидел, грея ладони о свою тарелку, и вдруг понял, что впервые за много лет не боюсь ни чужой, ни собственной обиды. Потому что знаю: если чего‑то не вынести в одиночку, всегда можно позвать тех, кто однажды уже стоял под самым горячим котлом и остался человеком.