Я впервые заметила, как у меня дрожат руки, когда в очередной раз доставала из сумки смятую тетрадку с записями. На обложке были детские котята, а внутри — моя взрослая жизнь: в одном столбике — долг за квартиру, в другом — платеж за бывшего мужа, в третьем — кружочки с продуктами, проездом, кружком для сына подруги, за который я по глупости тоже вписалась платить, «пока у них трудно».
На плите тихо пыхтела гречка, пахло пережаренным луком и чем‑то чуть подгоревшим — моим терпением, наверное. Я только что вернулась с подработки, ноги гудели, пальцы на ногах ныли от тесных ботинок. До зарплаты оставалось еще две недели, и я в буквальном смысле раскладывала по дням, что и когда смогу купить.
В этот момент в замке повернулся ключ, и в прихожей раздался знакомый тяжелый вздох.
— Анечка, ты дома? — голос Тамары Петровны всегда звучал так, будто она несет на себе весь мир и еще пару соседних подъездов.
Она вошла на кухню, от нее пахло чем‑то дорогим, сладким, стойким — духи, которые она «случайно урвала по скидке». На руках — пухлая папка с блестящими буклетами. Глаза горят, как у ребенка перед ёлкой.
— Смотри, — она разложила на столе картинки: синее море, белый теплоход, люди в шляпах, бокалы, лежаки, — это то, о чем я мечтала всю жизнь. Путешествие вокруг света. Представляешь?
Я смотрела на эти фотографии и думала о своей крошечной кухне с потемневшей вытяжкой, о старом чайнике, который шипит, когда закипает, и о том, что на одной только фотографии шезлонга — моя месячная плата за жильё.
— Красиво, — выдохнула я, чувствуя, как щемит под ребрами.
— Не просто красиво, Аня. Это шанс, — она подсунула под нос новый буклет. — Посмотри, какие каюты. Тут все включено, питание, зрелища, остановки в разных странах. Я же уже не девочка, мне нельзя откладывать. Пока ноги ходят, пока голова соображает. Семья должна поддерживать старших, ты же понимаешь.
Слово «семья» прозвучало как приговор. Мой бывший муж в эту семью, по её логике, не входил, хоть и был её сыном. Он когда‑то обещал все, что угодно, лишь бы я оформила все долги на себя. «Ты же у меня умненькая, справишься», — говорил он, а его мать кивала: «Ему нельзя нервничать, ты же видишь, как он устает».
Справилась. Он ушел, а выплаты остались со мной.
— Тамара Петровна, — я осторожно подвинула к краю один буклет, — это очень дорого. У меня… ты же знаешь, у меня каждый рубль расписан.
— Перестань, — она всплеснула руками, звякнули её браслеты. — Ты всегда все утрируешь. Ты у нас молодая, здорова, зарабатываешь. У тебя перспективы. А у меня? Пенсия нищенская, цены растут. Я всю жизнь вкалывала, разве не заслужила немного моря?
Я чуть не рассмеялась: её «нищенская пенсия» спокойно соседствовала с полностью выплаченной трехкомнатной квартирой, гаражом, который она сдавала знакомому «за копейки», да еще с её привычкой каждый месяц обновлять гардероб. Но вслух я, как обычно, промолчала.
Она достала телефон, ловко открыла какую‑то страницу.
— Вот, смотри, — поднесла ближе. — Женщины моего возраста, одни, без мужей, ездят. Тут и Маргарита из нашего города, видишь? Она уже в третий раз на таком теплоходе! Пишет, что если дети любят мать, они не жадничают.
Слово «жадничают» будто прилипло к коже. Я вспомнила, как год назад отдала почти все накопления на ремонт её кухни, потому что «она же не может встречать гостей среди этого ужаса». Вспомнила дорогие лекарства для свёкра, оплату колледжа для двоюродного племянника, потому что «у них сейчас временные трудности». Временные у всех, постоянные — у меня.
— Тамара Петровна, — я набралась смелости, — я могу помочь с поездкой, но не на такой теплоход и не вокруг света. Может, что‑то попроще? Небольшой тур по Европе, автобусный… Или на неделю куда‑нибудь к морю поближе.
Она на секунду замолчала, потом глянула так, будто я предложила её сдать в подвал.
— Если бы Сашенька был жив, он бы не пожалел денег на мать, — тихо сказала она, но в этом тихом было больше укола, чем в крике. — Он всегда говорил, что я у него единственная.
Я сжала губы до боли. Сашенька, мой бывший муж, который уходил из дома, бросая на диван счёт за коммуналку: «Ты там разберись, ты лучше меня в этих бумажках соображаешь». Сашенька, который обещал «как‑нибудь» забрать на себя часть долга, но так и не успел.
— Я подумаю, — выдавила я и сразу пожалела: это «подумаю» в её понимании давно означало «согласилась».
Так и вышло. Через несколько дней она позвонила среди дня, когда я бежала с работы на подработку, перехватывая в зубах булочку, потому что на обед времени не было.
— Аня, у меня к тебе маленькая просьба, — её голос был сахарным. — Совсем пустяк. Ты же не против, если я подключу к твоей банковской карте свой телефон? Ну, чтобы самой бронировать. Так удобнее, я смогу следить за скидками, выбирать, не дергая тебя.
Я остановилась у остановки, под ногами чавкала талую грязь, ветер залез под воротник.
— Подключить… как? — я уже понимала, о чем речь, но все еще надеялась, что не так.
— Ну ты ж у нас продвинутая, — ласково сказала она. — Поставишь мне эту вашу программу банка, привяжешь свою карту. Ты все равно будешь контролировать, ничего такого. Я ж не безумная, Ань. Пара броней, и всё. Для матери не жалко, верно?
Слова «для матери» навалились, как плита. Перед глазами вспыхнули квитанции, тетрадка с котятами, мои расчеты. Но во мне словно кто‑то устал сопротивляться.
Вечером я пришла к ней. Её квартира пахла свежей выпечкой и дорогими средствами для пола. На столе уже лежал её телефон, аккуратно протертый, рядом — паспорт.
— Садись, доченька, — сказала она так, будто это я пришла к ней за помощью.
Я установила программу банка, ввела свои данные, привязала карту. Поставила ограничение по сумме, не самое маленькое, но и не заоблачное. «На пару броней хватит», — успокаивала я себя, когда она восторженно охала над каждой загоревшейся галочкой.
— Вот увидишь, — прижимала она телефон к груди, — ты не пожалеешь. Когда я вернусь, я всем буду говорить, какая ты у меня золотая.
Уже тогда где‑то в глубине груди шевельнулось тревожное: а если я не хочу быть «золотой» ценой своей жизни? Но громко сказать я не смогла.
Через неделю была семейная встреча у её сестры. Шумная кухня, запах селёдки под шубой, варёного картофеля, смешанный с духами и старым ковром. Я стояла у плиты, помогала что‑то подогревать, когда Тамара Петровна, звеня бокалом с соком, поднялась.
— А сейчас я хочу сказать нашей Ане огромное спасибо, — произнесла она громко, перекрывая гул голосов. — Представьте, дети, она подарила мне путешествие вокруг света! Представляете? Все оплачено!
Головы повернулись ко мне. Кто‑то ахнул, двоюродная сестра прыснула: «Вот это да, повезло тебе с невесткой». Кто‑то шутливо спросил, нет ли у меня еще лишних миллионов. Я стояла, прижав к себе полотенце, и не могла вдохнуть.
— Тамара Петровна, — прошептала я, — я же…
— Тсс, — она улыбнулась, глядя на родню, а не на меня. — Не скромничай. У нас Анечка всегда щедрая. Не то что некоторые.
Слова повисли в воздухе, и я поняла: если сейчас начну объяснять, что ничего еще не оплачено, что я только дала ей доступ к карте, — меня будут слушать как жадную, как нарушающую «последнюю мечту пожилого человека».
Я промолчала. Вечер дотянула на автомате, помогала мыть посуду, изображала улыбку, а внутри у меня будто кто‑то медленно скручивал пружину.
Дальше все понеслось почти незаметно. Сообщения от банка стали приходить чаще. Сначала я увидела списание за «комплект чемоданов». Сумма такая, за которую я покупала себе зимнее пальто на три сезона вперед.
Потом — «женская одежда». Я осторожно спросила:
— Вы что‑то покупали?
— Ну конечно, — удивилась она. — Я же не могу поехать в старье. Надо приличные платья, туфли, ветровку. Там люди какого уровня, а я что, хуже? Не переживай, это все ерунда по сравнению с самим путешествием.
Чтобы покрыть эти «ерунды», я взяла еще одну подработку. Стала выходить по вечерам в аптеку, стоять до закрытия на ногах, улыбаться людям, которые с раздражением требовали скидки и жаловались на жизнь. Домой я возвращалась ближе к полуночи, ноги были как ватные. Чтобы сэкономить на проезде, я часто шла пешком две остановки, вдыхая запах холодного асфальта и выхлопа.
Я перестала встречаться с подругами — каждый чай в кафе превращался в отдельную статью расходов. Перешла на самые дешевые макароны и крупы, тщательнее выбирала по акциям масла и молоко, таскала с рынка тяжелые сумки с овощами, от которых пахло землей и сыростью.
И всё равно цифры в тетрадке упрямо не сходились.
Однажды поздним вечером, когда я уже почти засыпала, телефон пискнул. Я машинально потянулась, прищурилась.
«Сумма такая‑то заблокирована в ожидании списания. Операция: путевка. Место отправления…»
Мир сузился до этих строк. Это не были чемоданы или платья. Это была сама поездка. Крупная сумма просто зависла где‑то между «её мечтой» и моей обязанностью вовремя внести платёж за жильё. Я быстро прикинула в голове: если деньги спишутся полностью, мне нечем будет платить в этом месяце. Совсем нечем.
Грудь сдавило так, будто кто‑то положил на неё тяжелый камень. Я вскочила, включила настольную лампу. Комната наполнилась тусклым желтоватым светом, на стене закачались тени от старой шторы. На стуле висела моя куртка с засалившимися манжетами. Всё это вдруг показалось таким жалким рядом с блестящими буклетами, по которым Тамара выбирала себе каюту.
Я открыла на телефоне банковскую программу. Сердце стучало в горле, пальцы скользили по экрану. В разделе с операциями мигала эта страшная строка: крупная сумма, заблокирована. Чуть ниже — уже списанные покупки: экскурсии в каких‑то заморских городах, дополнительное питание на борту, страховка «от всех рисков».
Она даже не посоветовалась. Просто решила, что мой кошелек — продолжение её руки.
Я сидела, слушая, как за стеной сопит сосед, как за окном редкие машины шуршат по мокрому асфальту. Внутри меня шла тихая война. Одна часть шептала знакомое: «Ну потерпишь, выкрутишься, главное, чтобы она была довольна. Ты же привыкла». Другая, новая, еще слабая, но упорная, говорила: «Если сейчас промолчишь, дальше будет только хуже. Потом не останется уже даже тебя».
Я вспомнила, как бывший муж в очередной раз сказал: «Решай сама, ты же у нас главная по деньгам», и как его мать поддержала: «Мужчина не должен в этом копаться, это всё женские заботы». Тогда я послушалась. И до сих пор расплачивалась.
Теперь то же самое повторялось, только без него. Я снова была «кошельком», только уже без прикрытия «семьи».
Я глубоко вдохнула, почувствовала сухой запах пыли от старых книг на полке. Ладони вспотели. Я открыла раздел с настройками карты. Строка «разрешить операции по этой карте с других устройств» светилась спокойным зеленым. Я долго смотрела на неё, словно ждала, что она сама сменит цвет.
Пальцы дрожали, когда я нажимала. Зеленый сменился серым. Доступ с её телефона был отключен.
Следом я уменьшила суточное ограничение по сумме списаний до смешной величины, которой мне самой едва хватило бы на продукты. И, почти не дыша, нажала кнопку заказа новой карты. Банк обещал изготовить её в течение нескольких дней, а старую, как только я получу новую, можно будет окончательно заблокировать.
Когда всё было сделано, я уронила телефон на постель и долго сидела, прижимая кулаки к груди. Было страшно — до дрожи, до тошноты. Я представляла, как завтра или послезавтра она позвонит, возмущенная, обиженная, как начнет говорить про «предательство», про то, что я «отобрала у неё мечту».
Но вместе со страхом в груди медленно разливалось странное, непривычное чувство. Будто я наконец‑то сдвинула с себя тяжелый рюкзак, который носила столько лет, даже не замечая, как он врос в плечи.
Я легла, уткнулась лицом в подушку, которая пахла дешевым стиральным порошком и чем‑то ещё — солью, наверное, моими слезами. За окном люстра соседей отразилась в стекле, как далёкий огонёк корабля, но этому кораблю я больше не собиралась платить за чужое путешествие.
Я знала: назад дороги уже нет.
Утром меня разбудил не будильник, а голос Тамары. Он прорезал сон, как ножом по стеклу:
— Аня! Аня! Что ты наделала?!
Я подскочила. В коридоре топали её тапки, хлопнула дверь моей комнаты. Запах дешёвых духов с резкой сладостью мгновенно вытеснил сон.
— Я не могу оплатить путешествие! — почти визжала она, размахивая телефоном. — Банк мне пишет, что отказ! Ты что там накрутила?!
Я села на кровати, пытаясь окончательно проснуться. Свет из окна был серым, сырость от ночного дождя тянула холодом от подоконника. На спинке стула висела вчерашняя блузка, мятая, с пятном от супа — почему‑то я уставилась именно на него, словно это было важнее всего.
— Я отключила доступ к своей карте, — сказала я, удивившись, что голос звучит ровно. — И уменьшила сумму, которую можно списать без меня.
Её лицо перекосилось.
— Ты с ума сошла? — зашипела она. — Там забронировано путешествие! Мечта всей моей жизни! Я уже подругам рассказала, мы вчера до ночи маршрут смотрели! Как ты могла? После всего, что я для тебя…
Она осеклась, но потом только набрала воздуха, как перед длинным плачем.
— Ты неблагодарная! Я тебя в дом приняла, когда мой сын… — она запнулась, но сразу перескочила дальше: — Я нянчилась с твоим ребёнком, я ему подарки покупала, я…
— Подарки на мои же деньги, — тихо сказала я.
Она будто не услышала.
— И вот теперь, когда у меня, у старой женщины, появилась мечта… Ты выдёргиваешь карту перед поездкой! Это предательство! Ты украла у меня кругосветное путешествие!
Я встала. Пол был холодный, под ногами поскрипели старые доски. Из кухни тянуло вчерашним луком и мокрой тряпкой. Это было наше обычное утро, только воздух стал густым, как перед грозой.
— Тамара, — я посмотрела ей прямо в глаза, — я десять лет оплачиваю чужие желания. Твои, сына, внучат… всех. Я хожу в одной куртке по пять сезонов, ем суп из куриных спинок, лишь бы вам хватало на «хорошую жизнь». Я оплачиваю коммунальные счета, магазины, огромные покупки, умеренные покупки, проезд. Всегда. Молча.
У неё дрогнули губы.
— Так ты мне теперь в лицо будешь тыкать, что помогала семье? — сорвалась она на крик. — Это долг невестки! Ты без нас никто! Если бы не мой сын…
— Мой бывший муж, — спокойно поправила я. — Который «не должен в этом копаться», помнишь? А я должна. Всегда должна.
Она бросилась к столу, швырнула на него блестящий буклет. По столешнице разлетелись картинки: голубая гладь моря, белоснежный корабль, улыбающиеся пары в вечерних платьях.
— Вот! — она ткнула пальцем. — Я уже выбрала каюту! С окном! Ты обещала, что поможешь! Ты сама сказала: «Посмотрим». Я поверила. А ты взяла и всё обрубила!
Я погладила угол буклета. Бумага была гладкая, плотная, чуть пахла типографской краской. Такой же запах у пустых обещаний.
— Я не обещала оплатить всё, — ответила я. — Я сказала, что подумаю. И я подумала. Этот корабль стоит мне нервов, бессонных ночей и того, что я месяцами буду считать мелочь до зарплаты. А потом — ещё и оправдываться, если чего‑то не смогу. Я больше так не хочу.
— То есть для себя ты деньги нашла, а для меня нет? — она вдруг перешла на жалобный тон. Глаза заблестели. — Я, может, скоро в гроб лягу, а ты мне путешествие пожалела… Все узнают, какая ты. Я всем расскажу правду. Пусть знают, кто ты такая.
Раньше в этот момент я бы сникла. Попыталась объяснить, уговорить, пообещать что‑то взамен. Сейчас внутри было тихо. Страх есть, но рядом с ним — что‑то жёсткое, как стальной прут.
— Рассказывайте, — сказала я. — Только расскажите всё. Что моя карта оформлена на меня. Что вы без спроса оплатили с неё своё путешествие. Что я месяцами живу на остатки, пока вы выбираете, где вам удобнее загорать. Расскажите, что я ночами не сплю, думаю, чем платить за кружок ребёнку и еду в школу. И что я одна. Мой брак давно закончился, но обязанности почему‑то остались только у меня.
Она замолчала. В комнате повисла тяжёлая пауза. С улицы донёсся звук машины, кто‑то из соседей хлопнул дверью, запах подгоревшей каши протянулся из квартиры напротив.
— Ты… ты звереешь, — прошептала она. — Деньги тебя испортили.
Я вдруг усмехнулась. Тихо, без радости.
— У меня никогда не было своих денег, Тамара. Были только ваши. Сейчас впервые за много лет я хочу, чтобы мои заработанные копейки работали на меня и на моего ребёнка. Не на чужие мечты. Мои деньги — мои правила. Я больше не спонсирую ничьи фантазии, кроме своих и ребёнкиных.
Эта фраза повисла между нами, как черта на полу.
Она ещё пыталась кричать, вспоминала каждый случай, когда я не так помыла посуду, не так поговорила с её сыном, не так одела ребёнка. Плакала, грозилась уйти к родственникам, повторяла слово «предательство», как молитву. А я просто стояла и слушала, словно смотрела старый, заезженный фильм, который мне наконец надоел.
Вечером началась вторая серия.
Телефон вибрировал без остановки. Звонки, голосовые сообщения, короткие «напоминания»: «Аня, что случилось?», «Как ты могла с матерью так поступить?», «Я, конечно, всё понимаю, но…».
Кто‑то говорил в лоб:
— Верни деньги матери. Она же уже настроилась.
Кто‑то шептал почти поддерживающе:
— Я на твоей стороне, но не говори, что я так сказал, ладно? Она меня съест.
Мне не давали договорить, перебивали, пересказывали одну и ту же историю в её версии: «выдёрнула карту у старой женщины перед дорогим путешествием». О том, что эта «старая женщина» годами пользовалась моей картой, никто слышать не хотел.
Я ходила по квартире, слушала этот звон душа в ушах и замечала странное: да, обидно, да, внутри буря, но я не разваливаюсь. Наоборот, будто позвоночник стал жёстче. Я повторяла одну и ту же фразу:
— Это мои деньги. Я имею право решать, на что их тратить.
Через несколько дней банк окончательно отменил ту самую бронь на морское путешествие. Сообщение вспыхнуло на экране, и я, не веря, перечитала его несколько раз. Сумма вернулась на счёт. Я села за стол с потёртой клеёнкой в мелкий цветочек, разложила перед собой бумагу, ручку, телефон.
Я открыла банковскую программу и стала вычищать из неё всё лишнее. Отключила платёж за телевизионные каналы, которые смотрела только Тамара. Отказалась от лишних услуг связи, о которых меня когда‑то «попросили» ради «удобства всем». Остановила несколько регулярных платежей за чужие покупки «в рассрочку», о которых я вспоминала только в день списания.
Потом взяла чистый лист и написала сверху: «Наш бюджет». Впервые за долгие годы там появились строки, от которых у меня защемило в груди не от ужаса, а от радости: «Курсы языка», «Маленькая поездка с ребёнком летом», «Накопления на непредвиденное».
В это время Тамара вела свою войну. Я слышала, как она по телефону спорит с работниками туристической фирмы, требует «вернуть ей всё как было», понимает, что без моего кошелька (хотелось сказать — без меня) её собственных сбережений хватает разве что на пару простеньких поездок в автобусе по соседним городам.
Она долго возмущалась, бросала трубку, жаловалась подругам. Но в какой‑то момент смирилась. Я стала замечать, как она по утрам собирается не на набережную заграничного города, а на ближайший рынок. Натягивает свою лучшую кофту, аккуратно причёсывается, берёт холщовую сумку.
Возвращается — сияет. Рассказывает подругам в коридоре, как выторговала пачку пряностей дешевле, чем у соседнего ряда, как нашла магазинчик с распродажей посуды, как съездила в пригород и нашла там «совершенно другой воздух». По телевизору, в дни открытых дверей, она стала ловить передачи про музеи и выискивать, когда туда можно сходить бесплатно.
Она обиженно повторяла: «Невестка лишила меня кругосветного путешествия», но постепенно к этому добавлялось: «Зато я сама себе маршруты составляю. Вот, ходили с Галей по нашему району, столько всего нашли…».
Наши отношения стали холоднее, но ровнее. Мы почти не обсуждали деньги. Я честно обозначила границы:
— Я могу помочь по мелочи, если у меня есть запас. Но доступ к моей карте закрыт. Больше никогда.
Она фыркала, но спорить не пыталась. Наверное, понимала: тот старый, удобный для неё расклад рухнул.
Летом я впервые за многие годы позволила себе отдых. Не для кого‑то, а для нас с сыном. Мы поехали на море — не в дорогой пансионат, а в скромную комнатку в частном доме у доброй женщины с вечно мокрым от брызг двором. Я сама оплатила билеты, жильё, немного развлечений для ребёнка. И впервые не чувствовала вины, что эти деньги «лучше бы отдать взрослым».
Мы с сыном строили на песке кривые замки, ели варёную кукурузу, по вечерам слушали, как волны шуршат о камни. Я ловила себя на том, что не думаю о чужих маршрутах, чужих желаниях, чужих претензиях. Только о том, как ему хорошо сейчас и как странно легко мне.
Осенью, уже вернувшись домой, я сидела в маленьком кафе возле работы. Пахло свежей выпечкой и молотым зерном. За окном моросил мелкий дождь, люди спешили, прижимая к себе куртки. На столе передо мной лежал открытый блокнот, рядом светился экран телефона с открытой страницей заказа поездки в другую страну на следующий год.
Не роскошный отель, не многонедельное путешествие вокруг света. Небольшой город у моря, скромный номер, дешёвые билеты заранее. Но это была моя мечта. Мой маршрут.
Я провела пальцем по строкам: даты, стоимость, возможные доплаты. В голове мелькнула картинка: блестящий буклет с огромным кораблём, который так и не увёз мою свекровь на её «заслуженный отдых за чужой счёт». Я вдруг почувствовала, как уголки губ сами тянутся вверх.
Мой путь больше не диктует ничья жадность и ничьи ожидания. Есть только я, мой ребёнок, мои возможности и мой выбор.
Я сделала глубокий вдох, нажала кнопку подтверждения и закрыла глаза. Где‑то в глубине груди тихо щёлкнуло — будто дверь, которую я наконец закрыла изнутри.