Иногда мне кажется, что звук утра в нашей семье — это не чайник и не будильник, а вибрация телефона с сообщением от свекрови.
«Завтра в девять будь у подъезда. Надо в поликлинику. Карта при мне».
Без «пожалуйста», без вопросительного знака. Как расписание рейсов.
Я лежу на нашей кровати у окна, слышу, как во дворе гремит мусоровоз, как сосед сверху шаркает по полу, и чувствую, как внутри меня медленно поднимается тяжёлый, липкий ком. Я ещё не открыла глаза, а день уже кем‑то расписан.
Наша квартира на окраине — обычная: узкий коридор, кухня с видом на серые гаражи, комната, где у окна стоит мой рабочий стол, а под окном — машиноместо, за которое мы когда‑то с Игорем так радовались. Тогда машина казалась мне символом свободы: захочу — поеду в парк, в лес, к подруге. Свой руль, своё время, свой путь.
Очень быстро выяснилось, что машина, по мнению Галины Петровны, тоже «семейная». А раз я за рулём, значит, это моя обязанность — всех возить.
Она живёт в соседнем доме, через два двора. Сначала всё выглядело невинно: «Алин, ты же всё равно к магазину едешь, подбрось меня до поликлиники, а? Ноги что‑то не слушаются». Тогда я не задумывалась: конечно, надо помочь. Мне и правда было нетрудно.
Но «нетрудно» незаметно превратилось в «само собой разумеется». Любая её задумка автоматически означала мой выезд.
«Завтра в девять — к подруге. Посидим часок и обратно. Ты не опаздывай».
«В пятницу к рынку, там цены другие. С утра поедем, пока не жарко».
«На следующей неделе в поликлинику, к двум. Ты только не вздумай на работу задержаться».
Когда я пробовала возразить, Игорь махал рукой:
— Ну что ты, ну отвези. Мамке тяжело одной ездить. Тебе же не сложно, ты всё равно за рулём.
Он говорил это, не отрываясь от тарелки или телефона, словно речь шла о чём‑то незначительном: вынести мусор, купить хлеб. Я смотрела на него и понимала: он не хочет видеть, как меня постепенно записывают в полезные вещи, вроде стиральной машины или чайника. Вещи не жалуются, вещи не устают.
Я пыталась объяснить.
— Игорь, у меня работа, у меня дела. Я не могу каждый день быть на подхвате.
— Ну поговори с мамой помягче, — вздыхал он. — Она ведь не со зла. Ей скучно, она одна. Потерпи чуть‑чуть, потом всё уладится.
«Потом» у него всегда было где‑то впереди, как мираж в жару. А «чуть‑чуть» растягивалось на месяцы.
Я пробовала говорить с ней.
— Галина Петровна, у меня сегодня много дел, я не успею вас отвезти.
— А когда молодёжь чем‑то занята не была? — начинала она свою знакомую песню, наклоняя голову набок. — Я вот работала и детьми занималась, и на дачу всех возила, и никого не спрашивала, удобно им или нет. Сейчас неблагодарные пошли, всё себе да себе.
Стоило мне произнести слово «нельзя», как она превращалась в обиженную мученицу. Могла демонстративно вздохнуть при Игоре:
— Вот так всю жизнь. Своих поднимала, а теперь никому не нужна. Старуха, которая всем мешает.
Он краснел, чувствовал вину и потом шептал мне: «Ну что ты ей сказала? Ей же больше никто не помогает». И в итоге я снова садилась за руль.
Постепенно её аппетиты выросли. Я стала возить не только её, но и её подруг.
— Алина, ты всё равно к центру поедешь, заскочим за Валей, она к врачу записана. Чего ей по жаре трястись в автобусе? Ты ж молодая, не развалишься.
Подруги устраивались на заднем сиденье, вздыхали, обсуждали болезни и соседей, а Галина Петровна изредка хлопала меня по плечу:
— Не так круто поворачивай, людей везёшь. И вообще, ты слишком резко ездишь, я каждый раз как на американских горках. Надо плавней, женственней. И пораньше бы детей, а не вот это всё твое… Как ты там это называешь… «Работа с бумагами».
Машина, которая должна была быть моей отдушиной, превратилась в передвижную сцену для бесконечных нравоучений. За рулём я физически не могла уйти, только слушать и сжимать пальцы на руле так, что они немели.
Однажды вечером я села и открыла ежедневник. По дням расписала, куда и сколько раз я за последние две недели возила свекровь и её знакомых. Вышло больше десяти поездок. Больше десяти часов моего времени. Мои планы вычёркивались, как ненужные черновики. Хотела заехать в парк — не успела. Планировала встретиться с подругой — перенесла, потому что «маме срочно надо».
Я смотрела на аккуратные строчки и впервые поймала себя на мысли: в глазах Галины Петровны меня нет. Есть только водитель. Придаток к рулю, доступный по первому звонку.
Днём переломного дня я проснулась разбитой. Всю ночь доделывала важный отчёт, глаза резало, виски стягивало стальной полосой. Сегодня нужно было сдать его начальнице, а мысли путались, как мокрые нитки.
Телефон завибрировал ещё до того, как я успела умыться.
«Сегодня надо на кладбище. Поедем после обеда. Это святое. Не подведи».
Без приветствия, без вопроса. Просто указание.
Я набрала ей сама, решив, что пора хотя бы попытаться расставить точки.
— Галина Петровна, у меня сегодня очень тяжёлый день. Я не выспалась, важный отчёт нужно сдать. Может, вы в другой раз поедете?
В трубке повисла тишина, а потом раздался тяжёлый вздох.
— Ясно. Память предков тебе не важна. Всё твоя бумажная работа. Я в твои годы уже семью тащила, а ты один день выделить не можешь. Невестка называется. Прежние девки за Игорем бегали — вот там было уважение. А тебе всё некогда.
Когда вечером пришёл Игорь, я уже была как выжатая тряпка.
— Съезди с мамой, пожалуйста, — почти не глядя на меня, попросил он. — Ей это важно. Потом я с ней поговорю, обещаю.
Это его «обещаю» прозвучало так же пусто, как все прежние. Но я кивнула. Во мне не осталось сил спорить. Было только тяжёлое чувство, что меня снова передали из рук в руки, даже не спросив моего согласия.
Дорога на кладбище тянулась мучительно. Жара придавила город к асфальту, воздух дрожал над капотами машин. Мы стояли в пробке, внутри салона пахло нагретым пластиком и моими собственными нервами. Вентилятор гнал тёплый воздух, от которого только усиливалась усталость.
Галина Петровна не замолкала.
— Вот Игорь рассказывал, у него на работе девчонка есть, простая такая, без этих ваших заморочек, дома сидит, мужа встречает, борщ варит. А ты всё стремишься куда‑то. Настоящая жена должна быть в первую очередь удобной, понимаешь? А не так, чтобы к ней с просьбой обратиться страшно было.
Я смотрела вперёд, на чужие машины, и ощущала, как внутри меня нарастает не ярость даже, а что‑то тяжёлое и холодное. Как мокрый снег, под которым ломаются ветки. Сколько часов чужой жизни я уже прожила вместо своей? Сколько раз проглотила обиду, чтобы «не расстраивать»?
К кладбищу мы подъехали, когда солнце уже клонилось к закату, но жара всё ещё стояла плотной стеной. Воздух был густой от запаха сухой травы, побелённых оград и пластика от дешёвых венков. Где‑то в стороне кричали птицы, и их крик странно отдавался в груди.
— Алина, возьми ту бутылку с водой, что в багажнике, — распорядилась свекровь, даже не взглянув на меня. — И тряпку захвати, надо оградку протереть. И заодно по пути купишь ещё цветов, эти мало. И смотри, не те, что в прошлый раз, те быстро завяли.
Мы дошли до старой семейной могилы, где на потемневших фотографиях смотрели усталые лица дальних родственников, о которых я знала только по её бесконечным рассказам. Она перекрестилась, тяжело опустилась на скамейку, зашуршала пакетами с печеньем и конфетами.
— Вот тут у нас дед, тут тётка Клава… Ты давай, не стой столбом, воды принеси, тряпку смочи. Ты же у меня водитель, а не гостья, — сказала она, даже не заметив, как эти слова ударили.
«Ты же у меня водитель».
Не невестка. Не женщина, у которой есть своя жизнь, усталость, планы. Водитель. Механизм, который доставляет её туда, куда нужно.
Внутри что‑то щёлкнуло. Очень тихо, почти неслышно — как ломается тонкая пружина в часах. Время словно замедлилось. Я смотрела на её спину, на аккуратно уложенные волосы, на сумку у ног, и понимала, что прямо сейчас выбираю: дальше всё будет так же, только хуже, или я наконец сама поверну руль своей жизни.
— Сейчас, схожу за водой, — услышала я свой голос, удивительно спокойный.
Я помогла ей устроиться удобнее на скамейке, пододвинула сумку, поставила рядом бутылку, что уже была у нас. Она в пол‑оборота бросила:
— И не забудь, после кладбища заедем к магазину, мне ещё надо будет до Люды заскочить. Она давно ждёт, чтобы ты нас свозила.
Я кивнула. Развернулась и пошла по дорожке к выходу. Гравий похрустывал под ногами, где‑то жужжали насекомые, от соседних могил тянуло влажной землёй и увядшими цветами. В голове стояла звенящая тишина.
У машины я остановилась на секунду, положила ладони на горячий капот. Металл обжёг кожу, но мне было всё равно. Я открыла дверцу, села за руль и медленно, очень медленно закрыла за собой дверь. Внутри салона было душно, как в банке, забытой на солнце. Я достала телефон, поставила звук на беззвучный и убрала его глубоко в сумку.
Двигатель завёлся с привычным урчанием. Я включила передачу, выехала с парковки и плавно покатилась к выезду из кладбища. В зеркале заднего вида мелькнули чёрные ограды, каменные ангелы, кресты. И где‑то там, среди них, на скамейке сидела моя свекровь, уверенная, что её водитель вот‑вот вернётся с бутылкой воды.
Я выехала за ворота и не оглянулась.
Телефон в сумке дрожал почти сразу. Сначала редко, потом чаще, словно кто‑то отчаянно стучался в закрытую дверь. Я ехала, вцепившись в руль, и слушала, как в салоне впервые за долгое время по‑настоящему тихо.
Никаких указаний, никаких вздохов, никаких замечаний про мою манеру вождения. Только гул шин по асфальту да шорох собственного дыхания. Запах нагретого пластика, немного пыли и моих духов, которые я давно уже перестала на себе ощущать.
Каждая новая вибрация телефона прожигала изнутри. Я почти видела, как Галина Петровна сидит там, среди плит и крестов, оглядывается, возмущённо приподнимается с лавки: «Где это она ходит с этой водой?» Потом — как понимает. Не глупая же. Как вытаскивает телефон, как набирает сына, соседку, двоюродную племянницу, наплакиваясь в каждую трубку про чудовище‑невестку.
Я доехала до дома на каком‑то автомате. Заглушила мотор, посидела ещё немного, прижавшись лбом к рулю. В ушах звенело. В груди было странное ощущение: свобода и страх, перемешанные в один ком. Как будто кто‑то снял с плеч тяжёлый мешок, а под ним — синяки.
Дома было пусто и прохладно. Я сняла с ног сандалии, прошла на кухню, налила себе воды. Вода пахла железом и хлором, но я пила и никак не могла напиться. Телефон продолжал вибрировать в сумке, как назойливая муха. Я нарочно не доставала его. Мне было страшно посмотреть правде в глаза: сколько пропущенных вызовов, сколько злых сообщений.
Когда я всё‑таки раскрыла сумку, экран засветился сплошной красной россыпью. Звонил Игорь, звонила Галина Петровна, были сообщения от соседки: «Алина, что у вас там случилось? Мать Игоря вся в слезах, говорит, ты её бросила…»
Меня обожгло стыдом. Настоящим, жгучим. Но под этим стыдом вдруг выпрямилась другая, новая для меня мысль: а разве я не человек? Разве моё время — не жизнь? Все эти вечерние кружки, на которые я так и не пошла, встречи с подругами, которые раз за разом переносила, потому что «надо маму отвезти»… Они же больше никогда не вернутся.
Я выключила звук, села на диван и просто сидела. Время тянулось, как резина. С улицы доносился детский смех, где‑то лаяла собака, соседи хлопали дверями. Мир жил как ни в чём не бывало.
Игорь ворвался под вечер. Дверь хлопнула так, что дрогнули стёкла.
— Ты в своём уме? — с порога закричал он. — Ты что сделала?!
Я поднялась, ноги были ватные.
— А что именно я сделала? — сама удивилась, насколько спокойно прозвучал мой голос.
— Маму на кладбище бросила! — у него тряслись руки. — Она мне звонила, вся в истерике! Её двоюродный брат забирал, представляешь? Среди могил одна сидела!
Я услышала, как по лестничной площадке застучали каблуки. Голос свекрови я узнала бы из тысяч: жалобный, но бодрый.
— Открой! — истерично прозвенело из‑за двери. — Пусть вся лестница слышит, какая у тебя жена!
Она влетела в квартиру, оставляя за собой плотный запах дорогих духов, перемешанный с потом и пылью кладбищенских дорожек. Лицо красное, глаза блестят.
— Меня, старого человека, бросить среди могил! — заголосила она, даже не разуваясь. — Как собаку! Села, значит, в машину и уехала, а я ходила там, как нищая, всех прохожих о помощи спрашивала!
Я видела, как Игорь сжимает челюсти, глядя то на неё, то на меня.
— Объясни, — произнёс он глухо.
Во мне что‑то дрогнуло. Первая реакция была привычной: оправдаться, извиниться, сказать, что перегрела голову на солнце, что не подумала. Потом я вдруг ясно увидела: если сейчас начну привычную песню, всё вернётся на свои рельсы. Ещё долгие годы я буду водить, везти, подождать, потерпеть.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте объясню.
Я оперлась руками о спинку стула, чтобы не дрожали пальцы.
— Я не таксист, — начала я тихо. — У меня нет счётчика в голове, но если бы он был, он бы уже зашкаливал. Сколько раз я просыпалась ни свет ни заря, чтобы отвезти вас в поликлинику, а потом мчалась на работу, не позавтракав? Сколько раз отменяла встречи, потому что кому‑то срочно понадобилось к подруге, к знакомой, в магазин, на рынок? Сколько раз мы с Игорем ссорились из‑за того, что наши планы вдруг оказывались неважными по сравнению с вашим «надо съездить»?
Она открыла рот, чтобы перебить, но я подняла руку.
— Подождите. Вы говорите, я бросила вас на кладбище как собаку. А как вы бросали меня среди ночи, когда звонили в одиннадцатом часу: «Приезжай, мне срочно надо к соседке, у неё давление, я боюсь одна идти»? Я приезжала. Я всегда приезжала. И ни разу не сказала вам, что вы со мной обращаетесь как с водителем, которому даже не платят.
Слова сами находили дорогу.
— У настоящего водителя есть выходные, есть смена. Ему платят за каждый километр. А я… Я стала для вас колёсами на ножках. Мне нельзя было устать, заболеть, иметь свои планы. Сегодня, на кладбище, вы сами всё сказали. «Ты же у меня водитель». Не невестка. Не женщина, не человек. Водитель.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как за стеной кто‑то включил воду.
Игорь смотрел на меня так, будто видел впервые. Галина Петровна осеклась, губы дрогнули, но слов не нашлось. Она привыкла либо командовать, либо жаловаться. Вдруг оказалось, что для трезвого разговора у неё нет привычного сценария.
— Я не должна была оставлять вас одну, — выдохнула я. — Это правда. Мне стыдно за сам способ, который я выбрала. Но я больше не могу жить, как раньше. Я не машина. Если вам нужно ехать, вы можете вызвать машину, попросить других родственников, Игорь может сам сесть за руль. Но я больше не по умолчанию ваш личный водитель. Никогда.
От этих слов меня саму пробрало холодом. Словно я разрезала ножом верёвку, которая душила меня много лет.
Потом начались крики, обиды, слёзы. Свекровь прижимала ладони к груди, говорила, что я её предала, что в старости остаться без помощи — страшнее всего. Игорь метался между нами, то вставал на её сторону, то замолкал, когда я спокойно перечисляла очередной эпизод наших бесконечных поездок.
Самым страшным был не крик. Самым страшным была тишина, которая опустилась через несколько дней.
Мы жили рядом, как соседи, которые случайно делят одну кухню. Галина Петровна демонстративно заказывала машину, громко обсуждая по телефону с подругами, какая я черствая. Но в её рассказах всё чаще звучало: «Я доехала на машине, представляешь, сама поехала». И в голосе её слышалась не только обида, но и странная, непривычная гордость.
Игорь сначала избегал тяжёлых разговоров. А потом однажды сам повёз мать в поликлинику. Вернулся поздно, усталый, с серым лицом, и только и сказал:
— Это правда тяжело.
Мы сидели на кухне, стук ложек по чашкам казался слишком громким.
— Давай так, — предложила я. — Если я еду к твоей маме или с ней, то только по договорённости. Я не отменяю свои дела в последний момент. Часть поездок берёшь на себя ты. И если нужно часто и далеко, пусть она пользуется платными службами. Я помогу, но не буду жить только этим.
Он кивнул медленно, будто эти слова проталкивались внутри него с трудом, но всё же находили своё место.
Месяцы потянулись иными, незнакомыми дорожками. У меня вдруг появилось время на себя. Я записалась на занятия по рисованию, на которые мечтала ходить ещё до свадьбы. По вечерам на столе вместо вечных пакетов с передачами стояли кисти, бумага, пахло краской и чаем с мятой.
Галина Петровна поначалу ездила только с чужими водителями и дальними родственниками, всякий раз драматично вздыхая про бездушную невестку. Но чем дольше это длилось, тем реже она звонила по пустякам. Деньги, которые уходили за поездки, и тишина в машине, где некого было поучать, действовали отрезвляюще лучше любых нравоучений.
Однажды, ближе к осени, когда в окне уже весело жёлтая листва, телефон зазвонил, высветившись её именем. Я вздрогнула, но ответила.
— Алина… — голос у неё был непривычно тихий, как будто она разговаривала не с подчинённой, а с человеком. — Мне завтра надо в город. К врачу. Не смогла никого из наших попросить. Ты… сможешь меня отвезти?
Она замялась, потом почти шёпотом добавила:
— Если у тебя есть время. И… я бензин оплачу, ты скажи, сколько надо.
Я на секунду закрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнул тот жаркий день на кладбище: белый гравий, сухая трава, её спина на скамейке. Но теперь эта картина не душила, а просто была частью моей истории.
— Завтра я занята до обеда, — спокойно ответила я. — Могу забрать вас после трёх. Отвезти к врачу и обратно, без заездов к подругам и в магазины. Подойдёт?
На другом конце повисла пауза. Я почти слышала, как она глотает привычные фразы про «как это без заездов» и «мне всего‑то надо». Потом тихо сказала:
— Подойдёт. Спасибо.
Поездка прошла странно. Мы ехали почти молча. В машине пахло свежим воздухом из приоткрытого окна и моим новым ароматом, который я купила себе просто так, без повода. Галина Петровна держала сумку на коленях, смотрела в окно и иногда тихо вздыхала. Ни одного приказа, ни одного «прибавь», «тормози», «поверни не тут». Лишь однажды она негромко сказала:
— Ты сегодня красиво ведёшь. Спокойно.
Я улыбнулась краем губ.
В тот момент я поняла: моя машина больше не была клеткой. Она стала местом, где я сама решала, кого и куда везти. И никто уже не мог назвать меня «своим водителем», не встретив в ответ твёрдое, спокойное «нет».