Глава 11
Квартира Марины пахла корицей, ванилью и уютом, который здесь, среди разбросанных журналов и мягких пледов, казался спасительным бункером от безумия внешнего мира. Варвара сидела на кухонном табурете, сжимая в руках бокал недопитого вина. Перед ней на столе лежала зловещая папка и смятая записка от Веры. Она только что выложила Марине всё. От первой строчки в бархатной книге до последней циничной записи Ильи.
Марина молчала дольше, чем Варвара могла выдержать. Она ходила по маленькой кухне, закуривая одну сигарету за другой, что делала только в состоянии крайнего стресса.
— Твою мать, — наконец выдохнула она, выпуская струйку дыма в вытяжку. — Твою мать, Варь. Это же... это диагноз. Клинический. Этот твой Илья — не романтик, не философ. Он социопат. С поэтическим уклоном.
— Он записывал наши разговоры, Марин. В семнадцать лет. Как протоколы, — голос Варвары звучал плоско, без эмоций. Она уже выплакала всё в первые минуты.
— А ты знаешь, что за это можно было бы его... ну, я не знаю, привлечь? Вторжение в частную жизнь, психологическое насилие? — Марина резко развернулась к ней. — И эта записка от Веры... Она что, на свободе?
— Не знаю. В больнице, наверное. Или её выпустили. Или она сбежала. Работник вокзала сказал — месяц назад. Значит, она могла наблюдать за всем этим. За мной. За Сергеем. Или... она предвидела, что я приду.
— «Откуда он знает? Он же там не был», — процитировала Марина записку. — Это про тот вечер под липой. Значит, Илья в своих «исследовательских записях» что-то упомянул про это. Что-то, чего, по мнению Веры, он знать не мог. Либо она права, и он врал. Либо... он действительно там был. Тайно. И она его видела.
Варвара вздрогнула. Эта мысль не приходила ей в голову.
— Если он там был... значит, он не просто изучал «субъекта В.» (Веру) со слов Сергея. Он был непосредственным наблюдателем. Или... участником?
— Надо найти этого человека, который был под липой, — решительно сказала Марина, тушила сигарету. — Если это не Илья, то кто? Сергей?
— Не думаю. Для Веры Сергей был просто «он» в её записях. Она бы так не написала. Нет, это кто-то третий. Кто-то, кто видел что-то важное. Или о ком Илья умолчал в своих материалах.
Варвара открыла папку, снова стала листать страницы, теперь ища не анализ, а намёки, пробелы. И нашла. В приложении, где были собраны «сторонние свидетельства» о Вере, значилась фамилия: Герасимов, Д.Н. Сосед по лестничной клетке. Рядом — краткая выдержка из якобы взятого у него интервью: «Вера Степанова вела себя тихо, редко выходила, иногда разговаривала сама с собой во дворе. Особых происшествий не припоминаю».
Сухо. Безлико. Но почему-то Илья счёл нужным включить это в папку.
— Герасимов, Д.Н., — прочитала Варвара вслух. — Сосед. Он мог что-то видеть из окна. Под липой, которая, наверняка, росла во дворе того самого «Пассажа».
— Надо идти к нему. Завтра, — Марина схватила блокнот и стала писать. — Адрес мы в домовой книге в архиве найдем. Или спросим у Антонины Павловны, она всех старожилов знает. Но, Варь... — она посмотрела на подругу серьёзно. — Ты уверена, что хочешь лезть дальше? Ты уже наступила на горло своей ностальгии. Увидела, каким он был на самом деле. Может, хватит? Сожги эту папку. Выбрось ключи. И живи дальше.
Варвара посмотрела на свою отражение в тёмном окне кухни. Усталое лицо, испуганные глаза.
— Я не могу, Марин. Если я остановлюсь сейчас, эти призраки будут преследовать меня всегда. Я уже не смогу просто взять книгу с полки, не думая, не анализируя, не ища подтекст. Он... он заразил меня своим способом мыслить. Единственный способ вылечиться — дойти до конца. Узнать, что скрывается за его красивыми теориями. Узнать правду о том вечере. Даже если она будет ужасной.
Марина вздохнула, поняв, что не переубедит.
— Ладно. Тогда завтра — на охоту. Но я с тобой. Никаких соло-экспедиций в квартиры незнакомых мужчин. Договорились?
— Договорились.
---
Даниил Никитич Герасимов оказался тем ещё старожилом. Его квартира находилась как раз напротив квартиры Веры, через лестничную площадку. Дверь открылась на цепочке, и в щель показалось влажное, недовольное лицо старика в растянутом свитере.
— Кто? Чего надо? Соцопросы не прохожу!
— Даниил Никитич? Мы не из соцопроса, — начала Варвара, стараясь звучать максимально безобидно. — Мы хотели бы поговорить с вами о вашей бывшей соседке, Вере Степановой.
Щель прикрылась, послышалось бормотание, потом цепочка с лязгом упала. Дверь открылась. Старик, прихрамывая, отступил вглубь тёмной, заставленной хламом прихожей.
— Про Степанову... давно уже никто не спрашивал. Заходите, раз пришли. Только ноги вытрите.
Квартира была музеем забытых вещей и одинокой старости. В крошечной гостиной пахло лекарствами, старыми книгами и одиночеством. Герасимов усадил их на потертый диван, сам разместился в кресле.
— Так что ей надо-то, Степановой? Опять в больницу упекли, что ли?
— Нет, мы... мы изучаем её творчество, — соврала Варвара. — Она ведь писала. И нам важно понять один эпизод. Из её дневников. Там упоминается вечер под липой во дворе. И что-то про тающий снег. Вы не помните, может, что-то такое было? Может, вы что-то видели из окна?
Лицо старика стало непроницаемым. Он долго молчал, перебирая пальцами потёртые подлокотники кресла.
— Липа... да, во дворе старая липа была. Под ней лавочка. Она там часто сидела. И он приходил.
— Он? — Варвара затаила дыхание.
— Ну, муж её. Сергей. Или не муж... как там. Ссорились они часто. А в тот вечер... в тот вечер был не он.
Марина и Варвара переглянулись.
— Кто же?
— Молодой. Незнакомый. Высокий. Я тогда ещё зрение получше имел, в окно курил часто. Видел, как она к нему вышла. И он ей что-то в ладонь положил. Не снег, конечно. Что-то маленькое, блестящее. А потом взял её за руку и говорил что-то долго. А она стояла, голову опустив. Потом он ушёл. А она ещё долго сидела, смотря на ладонь. А потом... потом как захохочет. Тихим таким, жутким хохотом. Я аж вздрогнул. Потом она встала и ушла. И больше я её под липой не видел. Через пару дней шум был, скорая приезжала... Ну, вы знаете.
Варвара почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— А этот молодой человек... вы бы узнали его, если бы увидели снова?
Герасимов усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы.
— Вряд ли. Но запомнилось мне, что на нём был... дорогой такой плащ. И не по нашей погоде. И ещё... он, когда уходил, посмотрел прямо на моё окно. Будто знал, что я смотрю. И улыбнулся. Холодная такая улыбка. Я тогда подумал — актёр, наверное, или из телевидения.
Описание не подходило ни к Илье (не по погоде плащ — в Златозёрске так не одевались), ни к Сергею (старик знал Сергея в лицо). Кто-то третий. Ключевая фигура.
— А что он ей положил в ладонь? Вы не рассмотрели?
— Не-а. Маленькое. Может, кольцо. Может, монетка. Блестело.
Марина осторожно спросила:
— Даниил Никитич, а к вам потом кто-нибудь приходил? С вопросами о том вечере? Молодой человек, например? Или кто-то ещё?
Старик нахмурился, вглядываясь в воспоминания.
— Приходил... Да, приходил. Через неделю, может. Тоже молодой, но другой. В очках. Спросил, не видел ли я, чтобы Вера с кем-то встречалась перед... ну, перед её болезнью. Я сказал про того, в плаще. Он всё записал. Вежливый такой был. Представился... как его... студентом-психологом, кажется. Собирал материал для диссертации про творческих людей.
Варвара похолодела. Студент-психолог. В очках. Вежливый.
— Он не назвался... Ильёй?
— А, может, и назвался. Не помню. Имена... они у меня плохо держатся. Но фамилию... Суморокин? Вроде бы. Да, Суморокин! Он же отсюда родом был, потом в Москву смылся.
Итак, Илья знал. Он знал про таинственного незнакомца. Исключил его из своего «исследования». Или намеренно скрыл.
Поблагодарив растерянного старика и оставив ему пачку печенья «на чай», они вышли на лестницу.
— Значит, был свидетель, которого Илья вымарал из истории, — шёпотом сказала Марина уже на улице. — Зачем? Что этот тип в плаще такого сделал или сказал, что перевернуло всё с ног на голову? И почему Вера засмеялась?
Варвара молчала. Она смотрела на тощее дерево во дворе — ту самую липу. И представляла себе сцену: отчаявшаяся женщина, таинственный незнакомец, блестящий предмет в ладони... и леденящий душу хохот. Хохот прозрения? Безумия? Освобождения?
И Илья, который, узнав об этом, предпочёл сделать вид, что ничего не было. Потому что это не вписывалось в его идеальную теорию «сна». Это была непредвиденная переменная. Настоящее чудовище, выглянувшее из-за кулис его постановочной реальности.
Она достала телефон, нашла в папке номер Ильи.
— Что ты делаешь? — испуганно спросила Марина.
— Задаю вопрос, — тихо ответила Варвара и набрала номер.
Он ответил почти мгновенно, будто ждал.
— Варя. Я знал, что ты позвонишь.
— Кто был под липой, Илья? — её голос звучал спокойно, и это спокойствие было страшнее крика. — Кто тот человек в плаще, который пришёл к Вере в тот вечер? И что он положил ей в руку? Почему ты скрыл это в своём «исследовании»?
На том конце провода воцарилась тишина. Долгая, тяжёлая. Когда он наконец заговорил, в его голосе не было ни уверенности, ни прежней снисходительной мягкости. Была усталость. И что-то ещё. Похожее на страх.
— Варвара, — сказал он. — Ты залезла туда, куда не стоило. Пожалуйста, остановись. Это не твоя история.
— Теперь это и моя история. Кто он, Илья?
Ещё пауза. Потом тихий, сдавленный звук, похожий на вздох.
— Его зовут Данила. Данила Полозов. И он... он не должен был вернуться. Я думал, он навсегда исчез. Оставь это, Варя. Ради твоего же спокойствия.
— Что он ей дал?
— Ключ, — прошептал Илья. — От самой важной двери в её жизни. Которая вела в никуда. И она это поняла. Именно поэтому она засмеялась. Теперь, пожалуйста... перестань.
Он положил трубку.
Варвара медленно опустила телефон. Во дворе дул холодный ветер, шурша последними листьями на той самой липе. Данила Полозов. Новое имя. Новый ключ. И всё так же — ни одного ответа, только вопросы, становящиеся всё страшнее.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶