Номерок сорок семь.
Зинаида взяла бумажный квадратик из аппарата и посмотрела на табло. Двадцать три. Значит, часа два минимум. Она опустилась на синий пластиковый стул у стены и положила папку с документами на колени.
Месяц как похоронила Толю. Тридцать один день. Она не считала специально – просто знала. Как знала, что утром надо открыть глаза, что вечером закрыть. Что между этими двумя точками надо как-то прожить день.
Собес пах пылью и старой бумагой. Пенсия по потере кормильца – так это называлось в документах. Будто Толя её кормил. Будто она сама двадцать пять лет не работала медсестрой, не тянула на себе и дом, и его, когда он болел. Но так полагалось – оформить. И она оформляла.
Очередь двигалась медленно. Люди вокруг разговаривали, листали телефоны, вздыхали. Зинаида молчала. Она разучилась говорить ни о чём. Раньше умела – на работе, с соседками, с Толей за ужином. Теперь слова застревали где-то внутри, и вытаскивать их наружу не хотелось.
На соседний стул сел мужчина. Она не посмотрела – только краем глаза заметила тёмные брюки и рубашку в клетку. Он тоже молчал. И это было хорошо. Зинаида устала от людей, которые считали своим долгом что-то сказать. «Держись», «время лечит», «он бы не хотел, чтобы ты так». Она кивала и думала: откуда вы знаете, чего он хотел? Вы его знали двадцать шесть лет? Вы просыпались рядом с ним каждое утро?
Табло мигнуло. Двадцать четыре. Двадцать пять.
Зинаида смотрела перед собой. На противоположной стене висел плакат – что-то про социальную поддержку, счастливые лица пенсионеров. Она подумала, что никогда не видела таких лиц в этом здании. Люди приходили сюда с бумагами и уходили с бумагами, и между входом и выходом были часы ожидания, душные коридоры и усталые инспекторы за окошками.
Мужчина рядом сидел неподвижно. Зинаида наконец посмотрела на него – просто чтобы глазам было за что зацепиться. Ближе к шестидесяти, может, чуть младше. Лицо спокойное, даже мягкое. Воротник рубашки застёгнут неровно – верхняя пуговица в соседней петле, ткань слегка перекосилась. У неё руки дёрнулись поправить, профессиональное – двадцать пять лет в процедурном кабинете, там всё должно быть ровно, чисто, правильно. Но она, конечно, не стала.
Он тоже держал папку. Тоже смотрел на табло. Тоже молчал.
Прошёл час.
Зинаида думала о том, что надо ещё зайти в аптеку. Хотя лекарства ей теперь не нужны – Толины выбросила, свои кончились ещё в прошлом месяце, а новые как-то не дошла купить. Потом вспомнила, что продукты тоже заканчиваются. Холодильник стоял полупустой уже неделю. Она открывала его, смотрела на полку кефира и полбуханки хлеба, закрывала и уходила без ужина.
Табло мигнуло. Тридцать один.
Мужчина рядом чуть повернул голову в её сторону, но ничего не сказал. Она была благодарна и за это. Молчать рядом с молчащим человеком было легче, чем молчать рядом с тем, кто пытается говорить.
***
Прошло два часа.
Зинаида начала считать плитки на полу. Двенадцать в ряд, потом поворот, ещё восемь до стены. Она насчитала до сорока четырёх и сбилась. Начала снова. Глупое занятие, но оно отвлекало. От мыслей о том, что она вернётся в пустую квартиру. Что откроет дверь, а там никто не спросит: «Ну как?». Что она стянет обувь, пройдёт в комнату и сядет на диван, на его место – потому что привыкла садиться на своё, а теперь зачем-то садилась на его. И будет сидеть, пока не стемнеет.
Номерок в руке чуть помялся. Сорок семь. Скоро.
Она вдруг подумала, что не плакала уже три недели. Слёзы закончились где-то на вторую неделю после похорон, и с тех пор не возвращались. Наверное, это плохо. Или нормально. Она не знала. На работе говорили – возьми ещё отпуск, не торопись. Она взяла. И теперь не знала, чем его заполнить.
Мужчина рядом вздохнул. Тихо, почти незаметно. Но она услышала. Так вздыхают, когда тяжело. Когда внутри что-то болит, а показывать нельзя или не хочется.
Зинаида узнала этот вздох. Она сама так вздыхала – по ночам, когда некому было слышать.
Табло: тридцать восемь.
Ещё немного.
***
Прошло два с половиной часа.
– У вас грустные глаза, – сказал мужчина.
Зинаида вздрогнула. Повернулась к нему. Он смотрел спокойно, без улыбки, но и без той неловкости, с которой обычно смотрят на горе.
– Простите?
– Глаза. Грустные. – Он чуть наклонил голову. – Хотите анекдот?
Она не хотела. Она хотела, чтобы он замолчал и оставил её в покое. Чтобы не лез со своими анекдотами туда, где ничего смешного не было и быть не могло.
– Нет, – сказала она. – Спасибо.
Он кивнул. Помолчал секунду. И всё равно начал.
– Приходит женщина в собес. Три часа в очереди отсидела. Подходит к окошку. Инспектор говорит: «Ваши документы». Она протягивает. Инспектор смотрит, хмурится, смотрит ещё. Женщина спрашивает: «Что-то не так?». А инспектор отвечает: «Всё так. Просто вы – первый человек за неделю, у которого всё в порядке. Я забыла, как это выглядит».
Зинаида почувствовала, как что-то дёрнулось в груди. Не смех – почти кашель. Короткий, сухой звук, который вырвался сам, без разрешения. Она прижала ладонь ко рту.
Мужчина смотрел на неё, и в его глазах было что-то похожее на понимание.
– Извините, – сказала она. – Это было не смешно.
– Знаю, – ответил он. – Но вы улыбнулись.
Она и правда улыбнулась. Впервые за месяц – губы сами сложились так, будто вспомнили, как это делается.
– Два месяца, как Раи нет, – сказал он негромко. – Жены. Двадцать восемь лет вместе были. А теперь вот – справки переоформляю. Льготы какие-то. Сам не понимаю какие. Сказали – надо.
Зинаида опустила руку.
– Месяц. Толя. Муж.
Он кивнул. Не сказал «соболезную» или «держитесь». Просто кивнул – и она поняла, что он знает. Знает, как это – просыпаться одному. Заваривать чай на одного. Смотреть телевизор без того, кто всегда комментировал. Засыпать, слыша тишину там, где было дыхание.
– Меня Геннадий зовут. Можно Гена.
Она открыла рот, чтобы назвать своё имя, но в этот момент табло мигнуло и механический голос произнёс: «Номер сорок семь, окно три».
Зинаида вскочила. Папка чуть не упала – она подхватила её неловко, прижала к груди.
– Это я, – сказала она зачем-то. – Мне надо.
– Идите, – он чуть улыбнулся. – Удачи с документами.
Она пошла к окну. Ноги несли сами, голова была странно лёгкая. Инспектор что-то спрашивала, она отвечала, протягивала бумаги, расписывалась. Всё как в тумане.
И только выйдя из здания, уже на улице, уже вдыхая холодный ноябрьский воздух, она поняла.
Она не спросила, как его зовут.
Нет. Он сказал. Геннадий. Гена.
Но она не назвала своё имя. И не спросила – ничего не спросила. Где живёт, чем занимался, откуда он, куда идёт. Просто встала и ушла.
Зинаида остановилась на крыльце. Люди обходили её, но она стояла, глядя на серое небо, и чувствовала что-то странное. Не горе. Не пустоту. Что-то другое, забытое. Похожее на сожаление.
Она могла вернуться. Прямо сейчас – войти, найти его, сказать: «Меня Зинаида зовут. Можно Зина». И может быть, он бы ответил что-нибудь. Может, они бы вышли вместе. Может быть.
Но она не вернулась.
Она спустилась по ступенькам и пошла к остановке, сжимая в руке папку с документами и думая о том, что впервые за месяц хочет запомнить чьё-то лицо.
***
Неделя.
Семь дней, в которые Зинаида занималась обычными делами. Сходила на работу – вышла на полставки, чтобы не сидеть дома. Купила продукты – впервые за долгое время не только кефир и хлеб. Убралась в квартире. Позвонила сестре в Рязань, поговорила двадцать минут. Сестра сказала – голос у тебя другой. Какой – другой? Не такой мёртвый.
Зинаида не стала объяснять.
Она думала о нём. О Геннадии. О том, как он сидел рядом три часа и молчал. О том, как заговорил – без предупреждения, без этой ужасной вежливости, с которой обычно подбираются к чужому горю. О его голосе – негромком, с лёгкой хрипотцой, будто он привык говорить вполголоса. О криво застёгнутом воротнике.
О глупом анекдоте, который заставил её улыбнуться.
Она думала о нём в понедельник, стоя у плиты и помешивая суп. В среду, выходя из поликлиники после смены. В пятницу, листая каналы по телевизору и не находя ничего интересного. В субботу, просыпаясь утром и глядя в потолок.
Она думала о том, что могла бы всё-таки вернуться тогда. И о том, что теперь поздно.
Или не поздно.
Воскресенье она провела, раздумывая. В голове крутилась странная мысль – безумная, если подумать. Но она не отпускала.
А в понедельник Зинаида встала раньше обычного, надела чистую блузку, причесалась – впервые за долгое время не просто собрала волосы на затылке, а уложила как следует. Посмотрела на себя в зеркало. Сорок восемь лет, тонкие лучики у глаз, лицо усталое. Но что-то в нём изменилось. Что-то стало мягче.
Она вышла из дома и поехала в собес.
***
Очередь была короче, чем в прошлый раз. Зинаида взяла номерок – сорок семь, надо же, как тогда – и села на знакомый синий стул. Рядом было пусто. Она положила папку на колени и стала ждать.
Сама не знала, чего ждёт. Глупость какая – приехать сюда ради призрачного шанса встретить человека, которого видела один раз. Он мог быть где угодно. Мог вообще никогда сюда не вернуться. А она сидит, как дура, с документами, которые уже сдала неделю назад.
Она придумала повод. Справку какую-то – можно подойти к окошку, спросить. Чтобы было зачем. Чтобы не стыдно было перед самой собой.
Табло мигнуло. Двадцать один. Двадцать два.
Дверь открылась.
Зинаида не смотрела. Она смотрела на табло, на плакат на стене, на свои руки – привычно сухие, с въевшимся запахом антисептика, который никак не отмывался до конца.
Шаги. Кто-то подошёл и сел рядом.
Она повернула голову.
Он.
Тот самый. Геннадий. В той же клетчатой рубашке – или похожей. И воротник снова застёгнут криво. Будто специально.
Он тоже смотрел на неё. И улыбался – едва заметно, уголками губ.
– А я думал – показалось, – сказал он.
Зинаида почувствовала, как сердце пропустило удар. Потом забилось снова – быстрее, чем обычно.
– Что показалось?
– Что вы придёте.
Она хотела сказать что-то умное. Или хотя бы нормальное. Но сказала совсем другое:
– Я не за справкой.
Он кивнул.
– Я тоже.
Они смотрели друг на друга. Вокруг люди ждали своей очереди, шелестели бумагами, вздыхали. А они сидели и смотрели.
– Меня Зинаида зовут, – сказала она наконец. – Можно Зина. Я тогда не успела.
– Я помню.
– Что вы помните?
– Что вы не успели. И что у вас руки пахнут больницей.
Она удивлённо посмотрела на свои ладони.
– Антисептик. Двадцать пять лет медсестрой. Не отмывается.
– А улыбаетесь – как дома, – закончил он.
Зинаида почувствовала, что краснеет. Давно не краснела – думала, разучилась.
– Это был плохой анекдот, – сказала она.
– Знаю. У меня много плохих. Хотите ещё?
Она засмеялась. По-настоящему – не тот кашель, что в прошлый раз, а смех. Короткий, но настоящий.
– Хочу.
Он откинулся на спинку стула.
– Приходит мужчина в собес второй раз за неделю. Инспектор спрашивает: «Вам что-то ещё нужно?». Он говорит: «Нет. Просто у вас стулья удобные». Инспектор хмурится: «Стулья как стулья». А мужчина отвечает: «Это потому что вы не видели, кто на соседнем сидит».
Зинаида прикрыла рот ладонью, но смех всё равно пробился сквозь пальцы.
– Это про нас?
– Это про стулья.
Она покачала головой.
– Вы всегда такой?
– Какой?
– Который рассказывает анекдоты в очереди.
Он помолчал. Улыбка чуть погасла, но не исчезла.
– Рая говорила – я шучу, когда больно. Чтобы не плакать.
Зинаида кивнула. Поняла.
– Толя говорил – я молчу, когда больно. Чтобы не кричать.
Они снова замолчали. Но это было другое молчание. Не как в прошлый раз – каждый в своём горе. Теперь они молчали вместе.
Табло мигнуло. Тридцать четыре.
– Зина, – сказал он. – Можно вопрос?
– Можно.
– Вы чай пьёте?
Она моргнула.
– Пью.
– С сахаром?
– Без.
– Тогда пойдёмте. Тут за углом есть кафе. Там чай без сахара. И булочки с корицей.
Зинаида посмотрела на свой номерок. Сорок семь. На табло – тридцать четыре. Ещё ждать и ждать.
– А очередь?
– Очередь никуда не денется. А булочки свежие.
Она встала. Он тоже поднялся. Она вдруг увидела, как он сутулится – совсем чуть-чуть, но заметно. Как человек, который привык нести что-то тяжёлое. И воротник – криво, пуговица не в той петле.
Зинаида протянула руку. Он замер, глядя на неё. А она взялась за ткань его рубашки – расстегнула верхнюю пуговицу, застегнула правильно. Воротник лёг ровно.
– Вот так, – сказала она тихо. – Теперь хорошо.
Он смотрел на неё. Молча. И в его глазах было что-то, отчего у неё перехватило дыхание.
– Спасибо, – сказал он. – Давно никто не поправлял.
– Привычка. Двадцать пять лет в процедурном.
– Нет. – Он чуть качнул головой. – Не привычка.
Он протянул ей руку – просто так, чтобы она взялась. И она взялась. Его ладонь была тёплая и сухая, пальцы чуть шершавые.
Они вышли из собеса вместе.
На улице было холодно, ноябрь давил серым небом. Но Зинаида почему-то не чувствовала холода. Она шла рядом с человеком, которого знала меньше недели. Которого видела дважды в очереди за справками. С которым провела в молчании три часа – и эти три часа что-то изменили.
Кафе оказалось маленьким, тёплым, с запахом корицы и свежей выпечки. Они сели у окна. Он заказал чай – ей без сахара, себе с мёдом. И булочки.
– Гена, – сказала она, когда чай принесли.
– Да?
– Спасибо за анекдот. Тогда, в первый раз.
Он отпил чай, глядя на неё поверх чашки.
– Это был плохой анекдот.
– Я знаю. Но я смеялась. Впервые за месяц.
Он поставил чашку.
– Я тоже. Впервые за два.
Она не поняла.
– Вы тоже смеялись?
– Нет. Я впервые за два месяца захотел кого-то рассмешить.
Зинаида почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не любовь – для этого рано, да и глупо в их возрасте. Но что-то похожее. Что-то, что давало надежду.
Она взяла булочку. Откусила. Корица была сладкой, тесто мягким.
– Знаете что, Гена, – сказала она.
– Что?
– Рассказывайте ещё. Плохие анекдоты. Все, какие знаете.
Он улыбнулся. И начал рассказывать.
А за окном шёл мелкий дождь, и люди спешили мимо, и где-то в собесе всё ещё мигало табло, и кто-то всё ещё ждал своей очереди. Но им было всё равно.
У них был чай. И булочки. И плохие анекдоты.
И номерки – сорок семь и сорок восемь, – которые так и остались лежать на синих пластиковых стульях. Вместе.