Два метра. Я измерила взглядом. От моих перил до его – не больше двух метров.
Он стоял на своём балконе, облокотившись на металлический поручень, и смотрел куда-то во двор. В руках – гитара. Не играл, просто держал. Плечи чуть наклонены вперёд, как будто прислушивается к чему-то, чего не слышу я.
Конец марта, третий день карантина. Я вышла подышать, потому что от экрана уже рябило в глазах. Редактура чужих текстов с утра до вечера – и стены квартиры, где книги давно вытеснили всё живое. Стопки на подоконнике, башни на журнальном столике, ряды на полках, которые я давно перестала считать.
За четыре года после развода я обжила это пространство так плотно, что перестала замечать его границы. Однушка на седьмом этаже, балкон во двор, вид на тополя и чужие окна.
Он повернул голову. Кивнул. Не улыбнулся, просто кивнул. Как будто ждал.
Я кивнула в ответ и ушла внутрь. Закрыла балконную дверь. Сердце почему-то стучало быстрее обычного. Странно. Обычный сосед, обычный жест. Ничего особенного.
Я вернулась к рукописи – очередной любовный роман от автора, который путал «надеть» и «одеть» через абзац. Красный карандаш скользил по строчкам, но мысли возвращались к человеку на соседнем балконе. К гитаре в его руках. К тому, как он держал её – бережно, как держат что-то дорогое.
***
На следующий вечер я снова вышла на балкон. И он был там.
Та же поза – локти на перилах, гитара рядом, прислонённая к стене. Смотрел на закат, на рыжие полосы над крышами. Апрельское небо уже начинало набирать цвет, хотя до настоящего тепла оставалось ещё несколько недель.
Я обхватила ладонями кружку с чаем. Чай давно остыл, но привычка держать что-то в руках осталась с тех времён, когда я ещё пыталась бросить курить. Тогда не получилось – бросила только после развода, когда поняла, что с сигаретами уходит и последняя связь с прежней жизнью.
– Тоже сбежала от четырёх стен? – спросил он.
Голос низкий, с хрипотцой на низких нотах. Пауза перед словом «сбежала», будто подбирал его специально.
– Похоже на то.
– Глеб, – сказал он и чуть наклонился в мою сторону, хотя два метра – не то расстояние, которое можно сократить наклоном.
– Нина.
Он кивнул. Помолчал. Потом посмотрел на свою гитару, как смотрят на старого друга, с которым давно не разговаривали.
– Хотел поиграть, но боюсь соседей. Снизу уже стучали шваброй в потолок.
– Мне не мешает.
Глеб усмехнулся. Усмешка изменила его лицо – стёрла напряжение, которое я заметила только теперь, когда оно исчезло.
– Тогда ты – мой единственный слушатель.
Он взял гитару. Тронул струны – мягко, почти неслышно. Несколько аккордов, повисших в вечернем воздухе, как вопросы без ответов.
Я осталась на балконе. Чай остыл окончательно, но уходить не хотелось.
***
Через неделю я поняла, что жду восьми вечера.
Не редактуры, не звонков из издательства, не ответов от авторов, которые обещали прислать правки «завтра утром» и пропадали на три дня. Восьми вечера, когда солнце опускается за дома напротив и можно выйти на балкон.
Он всегда был там раньше меня. Будто караулил. Или просто некуда было идти – как и мне.
Играл что-то без нот – импровизации, обрывки мелодий, иногда целые композиции. Джаз, я начала различать. Гитарный джаз с паузами, которые значили больше, чем ноты. В этих паузах было что-то, чего я не умела назвать, – ожидание, может быть. Или надежда.
– Ты музыкант? – спросила я как-то, хотя ответ был очевиден.
– Был, – он улыбнулся криво. – Джазовый гитарист. Концерты, клубы, иногда студии. Записывался, гастролировал. Сейчас всё отменили. На неопределённый срок.
– Тяжело?
Он ответил не сразу. Смотрел на гриф гитары, на свои пальцы, застывшие между струн. Пальцы тонкие, длинные, с мозолями на подушечках – я видела даже отсюда.
– Музыкант без сцены – это кто? Человек с инструментом. Просто человек. Играть я могу, но зачем? Музыка – это диалог. Ты говоришь, тебе отвечают. Аплодисментами, тишиной, дыханием зала. А когда зала нет...
Он не закончил. Махнул рукой, как будто отгоняя что-то невидимое.
Я поняла, что он имел в виду. Редактор без текстов – тоже просто человек. Но мои тексты никуда не делись, они только множились – авторы засели дома и писали, как одержимые. А его слушатели – исчезли.
Кроме меня.
– Сколько тебе лет? – спросила я, и сама удивилась вопросу. Слишком личный для седьмого дня знакомства через перила.
– Сорок один. А тебе?
– Тридцать шесть.
– Молодая ещё.
– Не чувствую себя молодой.
Он посмотрел на меня – внимательно, как будто увидел что-то, чего раньше не замечал.
– Я тоже не чувствую, – сказал он тихо.
***
На десятый день Зоя Павловна вышла на свой балкон этажом ниже.
Я слышала про неё от консьержки ещё когда въезжала – «сложный человек», так та выразилась, что на языке нашего дома означало «будет жаловаться на всё». За четыре года я видела Зою Павловну от силы раз двадцать: маленькая женщина под семьдесят, всегда в халате с крупными цветами, всегда с поджатыми губами, всегда недовольная чем-то.
– Молодой человек! – крикнула она, запахивая халат, хотя вечер был тёплый. – Вы каждый вечер! Каждый! Некоторые хотят телевизор смотреть!
Глеб перестал играть. Гитара замолчала на полуноте.
– Простите, – сказал он. – Я тише буду.
– Тише он будет! – Зоя Павловна покачала головой, и я почти услышала, как скрипят её возмущённые мысли. – Раньше тут тихо было. Нормально было. Люди сидели по квартирам, не высовывались. А теперь что? Концерты на балконах!
Она произнесла «концерты» так, будто это было ругательство.
– Извините, – повторил Глеб. – Больше не буду.
Зоя Павловна фыркнула и ушла в квартиру, хлопнув балконной дверью так, что задребезжало стекло.
Мы молчали. Потом Глеб посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Уголки его губ дрогнули. Мои – тоже.
И мы оба рассмеялись – негромко, почти беззвучно, как заговорщики.
– Концерт для одного балкона, – сказал он, когда смех утих. – Эксклюзивный. Только для тебя. Если ты не против.
– Польщена, – ответила я. И поняла, что не шучу.
Он снова заиграл. Тише, аккуратнее, так чтобы Зоя Павловна внизу ничего не слышала. Но мне казалось – музыка звучала громче, чем раньше. Потому что теперь она была только моей.
***
Я не помню, когда начала рассказывать ему о себе.
Может, на вторую неделю. Может, раньше. Карантин стирал дни, превращая их в одну бесконечную ленту. Утром – работа, красный карандаш по чужим строчкам, правки, согласования, созвоны с авторами, которые обижались на каждую запятую. Днём – короткий выход в магазин, маска на лице, антисептик в кармане, очередь на расстоянии полутора метров друг от друга. Вечером – балкон. Глеб. Музыка. Разговоры.
– Четыре года назад развелась, – сказала я однажды, глядя на свои руки. Тонкие запястья с выступающими косточками, пальцы теребят край кружки. Никакого кольца на безымянном – сняла в день, когда подписала документы, и с тех пор не надевала ничего.
– Не потому что плохой человек, – продолжила я. – Павел был... нормальным. Не пил, не бил, не изменял. Просто мы перестали видеть друг друга. Жили рядом, спали в одной кровати, завтракали за одним столом. Но как будто за стеклом. Каждый в своём мире. Однажды я поняла, что не помню, когда последний раз он смотрел мне в глаза.
– Больно было?
– Тогда – да. Очень. Я думала, это конец всего. Что больше никогда. – Я помолчала. – Сейчас – не знаю. Разучилась подпускать. Проще одной. Безопаснее.
Глеб не отвечал. Перебирал струны – медленно, бездумно, как перебирают чётки.
– У меня не было развода, – сказал он наконец. – Просто никогда не получалось надолго. Музыка забирала всё. Репетиции, концерты, гастроли. Утром – студия, вечером – клуб, ночью – после-концертные разговоры в баре. Женщины уставали ждать. Уходили. Я не останавливал.
– Не хотел?
– Хотел. Но не умел. – Он посмотрел на гитару, потом на меня. – Музыка была важнее. Казалось, так будет всегда. Что можно отложить жизнь на потом, а пока – играть. Просто играть.
– А сейчас?
– Сейчас концертов нет. Гастролей нет. Студии закрыты. Ничего нет. – Пауза. Долгая, как его паузы в музыке. – Только ты.
Я отвела взгляд. Щёки горели, хотя вечер был прохладный. Апрельский ветерок холодил кожу, но внутри было тепло – незнакомое, давно забытое тепло.
***
На третью неделю он сыграл что-то другое.
Я услышала с первых звуков – это не импровизация, не случайный набор аккордов. Структура, форма, развитие. Медленное, тягучее. Ноты поднимались и опускались, как волны, как дыхание. В середине – пауза, долгая, почти невыносимая. Я поймала себя на том, что задержала дыхание, ожидая продолжения.
Потом – разрешение. Мягкое, светлое. Как выдох после долгого погружения под воду.
Когда последний аккорд затих, растворился в вечернем воздухе, я спросила:
– Это что?
– Не знаю пока. Сочиняю. – Он погладил деку гитары. – Ещё без названия.
– Давно работаешь?
– Пару недель. С начала карантина. Сначала просто наигрывал, потом начало складываться во что-то. – Он помолчал. – Странно. За последние годы не написал ничего нового. Играл чужое, своё старое, но не сочинял. А тут...
– Что изменилось?
Он посмотрел на меня. Прямо, без отвода взгляда.
– Ты, – сказал он просто.
Я вынула карандаш из волос – машинально, когда работаю, всегда заколываю, привычка с университета – и покрутила в пальцах. Хотела что-то записать. Его слова. Его ноты. Что угодно, чтобы запомнить этот момент.
Но записывать было нечего. Момент и так остался – отпечатался где-то внутри, в том месте, которое я считала навсегда закрытым.
– Красиво, – сказала я. – Очень.
– Это для тебя, – повторил он. И улыбнулся. Не криво, как раньше. По-настоящему.
***
Дни шли. Апрель перетекал в май.
За окном расцветали каштаны, птицы орали с утра до вечера, и казалось странным, что мир продолжает жить своей жизнью, пока мы сидели по квартирам. Новости сообщали о заболевших и выздоровевших, о введённых и снятых ограничениях, о том, что «скоро всё закончится».
Скоро. Это слово пугало меня больше, чем должно было.
Каждый вечер я выходила на балкон. Каждый вечер он был там. Мы разговаривали – о прошлом, о настоящем, о книгах и музыке, о любимых фильмах и нелюбимых соседях. О том, как пахнут концертные залы перед выступлением (дерево, пыль, чужое волнение) и как выглядит идеальная рукопись (чистая, без правок, – такие не бывают).
Иногда молчали. Слушали город, птиц, далёкий гул машин. Тишина не тяготила – она была частью разговора.
Я узнала, что он родился в этом городе, уехал в восемнадцать учиться музыке, вернулся в тридцать, когда умер отец и нужно было разбирать квартиру. Остался. Не знал зачем – просто остался.
Он узнал, что я выросла в маленьком посёлке, сбежала в город сразу после школы, поступила на филфак, пошла в издательство на практику и так там и осталась. Пятнадцать лет на одном месте. Стабильность или застой – смотря как посмотреть.
– Ты когда-нибудь писала сама? – спросил он однажды.
– Нет. Я – редактор. Чищу чужое, не создаю своё. – Я пожала плечами. – Пробовала в универе. Стихи какие-то. Ужасные. Сожгла потом.
– Почему ужасные?
– Потому что чужие слова всегда казались лучше моих. Ярче, точнее. Как будто мне не хватает чего-то, что есть у настоящих писателей.
– Чего именно?
Я задумалась. Ответ был на поверхности, но я никогда не произносила его вслух.
– Смелости, – сказала я наконец. – Сказать о себе. Своими словами.
Он кивнул. Не стал утешать, не стал говорить, что я ошибаюсь. Просто принял – и это значило больше, чем любые слова.
– Может, стоит попробовать снова, – сказал он.
– Может.
***
– Карантин снимают через неделю, – сказала я.
Двадцать восьмой день. Начало мая. Воздух уже пах летом, тополя зеленели и выбрасывали первый пух, и казалось, что весь мир ждёт освобождения. Новости пестрели осторожным оптимизмом: «постепенное снятие ограничений», «возвращение к нормальной жизни», «свет в конце туннеля».
Все радовались. Все, кроме меня.
Глеб молчал. Перебирал струны, но не играл – просто трогал их, извлекая одиночные звуки. Каждый звук падал в тишину и исчезал.
– Ты рада? – спросил он наконец.
– Не знаю.
Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Два метра между нами казались бесконечностью – и одновременно ничем.
– Через неделю, – повторила я. – И всё станет как раньше. Работа, встречи, расписания, дедлайны. Офис, хотя бы частично. Соседей видишь в лифте и киваешь. Может, даже не здороваешься.
– Мы – не соседи в лифте.
– А кто?
Он не ответил сразу. Положил гитару. Подошёл к самому краю балкона, облокотился на перила. Я видела его профиль – резкие черты, губы сжаты, взгляд куда-то в пустоту.
– Два метра, – сказал он. – Я думал об этом. Каждый вечер. Два метра – ближе, чем я был к кому-то за последние годы. Ближе, чем к тем женщинам, которые уходили. Ближе, чем к друзьям, которых растерял.
– Это расстояние, – сказала я тихо.
– Нет. Это не расстояние. Расстояние – то, что между людьми, когда они не хотят слышать друг друга. А мы... – Он повернулся ко мне. – Мы говорили. Каждый вечер. О том, о чём я никогда не говорил.
Я почувствовала, как сжимается что-то в груди. Не больно. Иначе. Как будто что-то долго спавшее начинает просыпаться.
– Мне тоже, – прошептала я.
***
Последняя неделя тянулась бесконечно.
Мы разговаривали дольше обычного. Иногда до полуночи, пока не становилось слишком холодно и соседи не тушили окна. Он играл, я слушала. Он рассказывал о гастролях – о Питере, о Казани, о маленьких клубах, где приходит двадцать человек, но каждый слушает так, будто ты играешь только для него. Я рассказывала о книгах – о рукописях, которые запоминаешь на всю жизнь, и о тех, которые забываешь ещё до конца редактуры.
В последний вечер карантина он сыграл ту мелодию снова. Ту, без названия. Но теперь она звучала иначе – увереннее, полнее. Как будто обрела что-то, чего не хватало раньше. Как будто нашла свой дом.
– Придумал, как назвать? – спросила я, когда последняя нота растаяла в воздухе.
Он кивнул. Отложил гитару. Посмотрел мне в глаза.
– Нина.
Я молчала. В горле стоял ком. Слова не находились – все слова, которые я знала за тридцать шесть лет, вдруг куда-то исчезли.
– Нина, – повторил он тише. – Если тебе не нравится...
– Нравится, – сказала я быстро. – Нравится.
Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Между нами были всё те же два метра, но впервые они казались не стеной, а просто воздухом. Который можно преодолеть. Если захотеть.
***
Одиннадцатое мая.
Карантин сняли официально. Новости пестрели заголовками о возвращении к нормальной жизни. Люди выходили на улицы, магазины открывались, город оживал. В окно было видно, как во дворе гуляют дети, как соседи снимают маски, как жизнь – та, прежняя, до всего этого – возвращается на свои рельсы.
Я сидела в кресле с рукописью, которую не могла читать. Строчки плясали перед глазами, буквы сливались в бессмысленные пятна. В голове – только одно: что теперь?
Месяц мы разговаривали через перила. Месяц он играл для меня каждый вечер. Месяц я засыпала с его мелодиями в голове и просыпалась с мыслями о нём. Месяц я была ближе к нему, чем к кому-либо за четыре года.
А теперь – всё. Карантин кончился. Можно выходить, встречаться, жить как раньше. Но «как раньше» – это значит снова стать чужими. Соседями из соседних подъездов, которые кивают при встрече в магазине и проходят мимо. «Привет» – «Привет» – и всё.
Два метра между балконами. Сколько метров в обычной жизни? Сколько слоёв вежливости, расписаний, масок?
Стук в дверь.
Я замерла. Не ждала никого. Курьеры звонили, знакомые – предупреждали заранее. Соседи не заходили – за четыре года ни разу.
Стук повторился. Негромкий, но настойчивый.
Я встала. Сердце колотилось в горле. Подошла к двери. Посмотрела в глазок.
Глеб стоял на пороге. В руках – гитара. Та самая.
Я открыла.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
– Карантин сняли.
– Я слышала.
Он переступил с ноги на ногу. Сделал глубокий вдох. Я видела, как напряжены его плечи – те самые, чуть наклонённые вперёд, как будто всегда слушает что-то. Сейчас он слушал тишину. Ждал.
– Два метра, – сказал он. – Между балконами – два метра. Я думал: это много или мало? Целый месяц думал. И понял – это вообще не расстояние. Если хочешь преодолеть.
– А если не хочешь?
– Тогда и сантиметр – стена.
Я смотрела на него. На гитару в его руках. На то, как он глядит на меня – с надеждой и страхом одновременно. С той же смесью, которую я видела в зеркале каждое утро.
– Можно войти? – спросил он.
Я отступила в сторону.
Он шагнул через порог.
Дверь закрылась за ним.
***
Потом мы сидели на кухне. Он пил чай, я – тоже. Гитара стояла, прислонённая к стене, как когда-то на его балконе. Только теперь между нами не было двух метров. Был только стол. Маленький кухонный стол с чашками, остывающим чаем и тишиной.
Я машинально вынула карандаш из волос и положила на стол. Привычка – когда нервничаю, всегда что-то кручу в руках.
– Здесь книги везде, – сказал он, оглядываясь. – Буквально везде.
– Да. Профессиональная деформация.
– У меня – гитары. Целых три.
– Я заметила. Видела через окно.
Он рассмеялся. Тихо, мягко. Я рассмеялась в ответ.
– Странно, – сказала я. – Месяц разговаривали через перила. А сейчас... не знаю, что сказать.
– Тогда не говори.
Он встал. Подошёл. Остановился в полуметре – гораздо ближе, чем два метра, но всё ещё с расстоянием. Всё ещё с выбором.
– Нина, – сказал он. – Я больше не хочу играть для одного балкона. Я хочу играть для тебя. Здесь. Или у меня. Или где угодно. Просто – для тебя.
Я смотрела на него. На его глаза, на чуть сжатые губы, на руки – те самые, которые извлекали из гитары звуки, от которых у меня замирало сердце.
– Мне было страшно, – сказала я. – Что карантин кончится – и всё исчезнет. Что мы снова станем чужими. Соседями, которые здороваются и проходят мимо.
– Я тоже боялся.
– Тогда почему ты здесь?
Он улыбнулся. Той самой улыбкой – настоящей, не кривой. Улыбкой, которую я видела только тогда, когда он играл ту самую мелодию. Мою мелодию.
– Потому что два метра – не преграда, – сказал он. – Если хочешь её преодолеть. Если выбираешь преодолеть. Карантин дал нам время. Теперь время кончилось. И можно разойтись по своим жизням. А можно...
– Можно?
– Можно остаться.
Он протянул руку. Ладонью вверх. Не требуя – предлагая. Я посмотрела на эту руку, на тонкие пальцы с мозолями, на линии на ладони.
Потом положила свою ладонь на его.
***
Вечером мы вышли на мой балкон. Вместе.
Он сидел на старом табурете, который я вытащила из кладовки, – рассохшийся, скрипучий, но достаточно крепкий. Играл – ту самую мелодию. «Нина». Мою мелодию.
Я стояла рядом, облокотившись на перила, и слушала. Закатное солнце красило стены домов в рыжий, птицы замолкали на ночь, и где-то внизу, в глубине двора, смеялись дети.
Снизу хлопнула дверь. Зоя Павловна выглянула на свой балкон, посмотрела вверх.
– Опять! – крикнула она. – Каждый вечер одно и то же!
Глеб перестал играть. Посмотрел на меня. Я посмотрела на него.
– Простите, Зоя Павловна, – сказал он, и в его голосе не было ни капли раздражения. Только мягкость. – Это последний концерт на балконе. Дальше – внутри.
Она что-то пробурчала – явно недовольное – и ушла, хлопнув дверью.
А я рассмеялась. И он тоже.
И солнце садилось за крыши, и город гудел внизу, возвращаясь к жизни. А мы сидели на балконе – том самом, с которого всё началось – и два метра между нами больше не существовало.
На кухонном столе остался мой карандаш. Тот самый, которым я правлю чужие тексты. Теперь он лежал здесь – как будто так и должно было быть.
Потому что расстояние – это не метры. Расстояние – это выбор.
Мы свой выбор сделали.