— А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к рангам поэтов?
— Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?
Этот диалог в суде Ленинграда 1964 года я считаю точкой невозврата. Моментом, когда советская машина, лязгнув гусеницами, попыталась переехать то, что не имеет физической формы — талант. Судья Савельева спрашивала это у Иосифа Бродского не из праздного любопытства. Она искренне не понимала, как это взрослый, здоровый мужик может не ходить на завод к восьми утра, не иметь табельного номера и при этом сметь называть себя трудящимся. Сегодня мы смотрим на черно-белые фотографии Цоя в кочегарке и Бродского в ссылке и думаем, что это просто такая романтика эпохи. Чушь это, а не романтика. Это была игра на выживание с государством, где ставкой была твоя свобода. Давайте разберемся, как работала эта мясорубка, почему Бродского она прожевала и выплюнула на Север, а Цоя лишь слегка припудрила угольной пылью.
Начнем с фундамента, с той самой почвы, на которой выросли эти ядовитые цветы уголовных дел.
Мы часто слышим слово «тунеядец». Сейчас оно звучит как ворчание старой бабки на лавке в адрес соседа-фрилансера. Но в СССР это был юридический термин, отлитый в свинце Уголовного кодекса. Статья 209 УК РСФСР. Запомните эти цифры. В них сломано судеб больше, чем в иных войнах. Идеология была проста, как удар молотком: «кто не работает, тот не ест». Конституция 1936 года прямо говорила, что труд — это обязанность. Не право, заметьте, а обязанность. И если ты, гражданин, уклоняешься от этой почетной обязанности более четырех месяцев подряд, значит, ты — паразит. Ты сосешь соки из трудового народа.
В 1961 году вышел указ об усилении борьбы с лицами, ведущими паразитический образ жизни.
И началось. Система работала топорно, но эффективно. Участковый проверял документы. Нет штампа о трудоустройстве? Предупреждение. Прошло время, а штампа всё нет? Добро пожаловать в суд. Наказания были драконовскими: от двух до пяти лет выселения в специально отведенные местности с обязательным привлечением к труду. Именно тогда в милицейских протоколах появилась аббревиатура БОРЗ — «без определенного рода занятий». Звучит почти как звание, но на деле это было клеймо.
И вот здесь мы подходим к главному парадоксу. Под каток попадали не только реальные бездельники, пьяницы или бродяги. Статья 209 стала идеальным кнутом для инакомыслящих. Для тех, кто не вписывался в серую массу. Дело Иосифа Бродского — это хрестоматийный пример того, как юридическая норма превращается в идеологическую дубину.
Представьте себе ситуацию. Молодой поэт, перебивается случайными заработками, переводит стихи, пишет свои. С точки зрения вечности — он труженик слова. С точки зрения советского судьи — он тунеядец, живущий на нетрудовые доходы. Аргумент обвинения был железным в своей тупости: его стихи не приносят «общественной пользы», он не состоит в официальных писательских организациях, значит, он не работает. Тот самый диалог, с которого я начал, показывает пропасть между двумя мирами. Бродский пытался объяснить суду метафизику творчества, а суд требовал справку из отдела кадров. Итог известен: пять лет принудительных работ в Архангельской области, в деревне Норинская. Таскать навоз и рубить лес оказалось для государства полезнее, чем писать гениальные строки.
Это был показательный процесс. Власти нужно было дать сигнал всей интеллигенции: либо вы поете в нашем хоре и получаете пайку, либо вы молчите и машете лопатой. Третьего не дано. Бродского судили не за лень. Его судили за свободу. За то, что он посмел считать себя поэтом без разрешения партии.
Но время шло.
Маразм крепчал, но зубы у него стачивались. Мы переносимся на двадцать лет вперед, в середину восьмидесятых. Ленинград, рок-клуб, Виктор Цой. Казалось бы, та же схема: парень с гитарой, без официальной «нормальной» профессии, кумир молодежи, поющий странные песни. Почему же его не отправили валить лес вслед за Бродским? Почему он стал символом перемен, а не узником совести?
Тут есть два важных момента, которые нужно понимать, чтобы не впадать в исторические иллюзии.
Во-первых, само время изменилось. После смерти Брежнева и чехарды генсеков гайки начали ржаветь. Кампания по борьбе с тунеядцами, хоть и вспыхивала периодически (особенно при Андропове, когда людей ловили в кинотеатрах в рабочее время), уже не имела той звериной жестокости начала шестидесятых. Система дряхлела. У нее уже не было сил гоняться за каждым гитаристом.
Во-вторых — и это делает честь уму Виктора Робертовича — поколение восьмидесятых научилось играть с государством в его же игры. Они поняли: системе нужна бумажка. Ей не нужен твой реальный труд, ей нужен отчет. И возник удивительный социальный феномен — «поколение дворников и сторожей». Интеллигенция, музыканты, художники, поэты массово устраивались на работы, которые не требовали умственного напряжения и оставляли кучу свободного времени.
Цой не был тунеядцем юридически. Он был кочегаром. Знаменитая «Камчатка» — это не просто подвал, где тусовались рокеры. Это было его официальное место работы. Он кидал уголь в топку, получал свои законные рубли, имел запись в трудовой книжке и был абсолютно чист перед законом. Формально он был пролетарием, рабочим классом, гегемоном. А то, что в перерывах между заброской угля он писал песни, которые потом разорвут стадионы — это милицию уже не касалось. Норма выработки есть? Есть. Прогулов нет? Нет. До свидания, товарищ лейтенант.
Борис Гребенщиков, Майк Науменко, Башлачев — все они прошли через эту схему. Сторожа, лифтеры, операторы котельных. Это был их способ купить у государства свободу за минимальную цену. Бродский в 60-х пытался доказать, что поэзия — это тоже труд. Цой в 80-х просто кинул системе кость в виде фиктивной (или полуфиктивной) занятости, чтобы она от него отстала. Это не трусость, это эволюция выживания.
Бродский попал под показательную порку, когда власть еще верила, что может перевоспитать несогласных трудом. Цой жил в эпоху, когда власть уже ни во что особо не верила, ей нужен был лишь внешний порядок. К тому же, популярность рок-клуба к концу 80-х стала такой, что трогать его лидеров было уже себе дороже. Гласность, перестройка — статья 209 умирала естественной смертью. К 1991 году, когда приняли закон «О занятости населения», понятие тунеядства вообще исчезло из правового поля, а безработица стала признанным экономическим явлением, за которое даже пособие платили.
Глядя назад, я вижу в этой истории огромную иронию. Государство, которое провозглашало труд высшей ценностью, сделало всё, чтобы труд стал формой наказания или фикцией. Статья за тунеядство была дубиной, которой пытались забить гвозди в крышку гроба инакомыслия. Но вышло наоборот. Ссылка Бродского сделала ему мировую биографию и приблизила к Нобелевской премии. Кочегарка Цоя стала местом паломничества и символом независимой музыки.
Система проиграла. Она хотела получить послушных винтиков, а получила поколение, которое научилось быть свободным, даже стоя с лопатой в руках в грязном подвале. История учит нас, что талант невозможно зарегулировать указами Президиума Верховного Совета. Если человека лишить права творить, он будет творить вопреки. А если заставить его копать канавы — он напишет об этом песню, которую будут петь миллионы, пока сама империя, пославшая его копать, рассыплется в прах.
А как вы считаете, прав ли был Цой, пойдя на компромисс с системой ради творчества, или позиция Бродского, отказавшегося признавать правила игры, честнее? Жду ваши мнения в комментариях.
Спасибо, что дочитали — ставьте лайк и подписывайтесь.