Четверг. Середина семидесятых. Вы заходите в заводскую столовую или в городской общепит, берете пластмассовый поднос, двигаете его по металлическим направляющим и упираетесь взглядом в меню. И даже если вы не смотрите на список блюд, ваш нос уже все понял. В воздухе висит этот специфический, тяжелый, въедливый запах, который невозможно спутать ни с чем. Это запах жареного минтая на комбижире, запах ухи из рыбных голов и какой-то тоскливой безысходности. Добро пожаловать в «рыбный день». Никаких котлет по-киевски, никакого гуляша, даже сосисок нет. Только рыба. И вы едите ее не потому, что вдруг решили позаботиться о фосфоре в организме, а потому что партия так решила.
Знаете, я часто слышу ностальгические вздохи о том, как государство заботилось о здоровье граждан, прививая им полезные привычки. Мол, четверг был введен исключительно ради сбалансированного питания. Как историк, я на это смотрю с кривой усмешкой. Потому что за красивыми плакатами о пользе даров моря скрывалась суровая, скрипучая и ржавая экономическая реальность. Давайте отбросим романтику и посмотрим на факты. «Рыбный день» — это не диета. Это был крик отчаяния плановой экономики, которая к середине семидесятых годов начала давать серьезные сбои в самом чувствительном секторе — продовольственном.
Конечно, сама идея была не нова. Если копать глубоко, то первый раз мысль заставить народ есть рыбу вместо мяса пришла в высокие кабинеты еще в начале тридцатых годов. Был такой Анастас Микоян, нарком пищевой промышленности, человек удивительной политической живучести и весьма прагматичного ума. В 1932 году он протащил эту инициативу. Но тогда контекст был совсем иным: страна проходила через жесткую коллективизацию, поголовье скота было выкошено, голод стоял у порога. Микоян тогда, по сути, спасал рацион, вводя рыбные консервы и обязательные рыбные меню. Это была мера выживания. Но то, что произошло в 1976 году, когда вышло знаменитое постановление ЦК КПСС, имело уже совершенно другую природу. Это была попытка замаскировать хронический провал.
Давайте честно: куда делось мясо?
В Советском Союзе это был вопрос, достойный философского трактата. Официальная статистика бодро рапортовала о росте надоев и привесов, а прилавки магазинов в регионах смотрели на покупателей оглушающей пустотой. Проблема была системной. В семидесятые годы СССР столкнулся с катастрофическим дефицитом кормового зерна. Неурожаи, помноженные на бесхозяйственность, привели к тому, что скот банально нечем было кормить. Мы начали закупать зерно за границей, тратя на это колоссальные запасы золота и нефтяных долларов, но даже этого не хватало. Поголовье падало. Мяса физически становилось меньше.
Но была и вторая сторона медали, чисто экономическая, о которой в газете «Правда» не писали.
Это централизованное ценообразование. Представьте себе абсурд: государство десятилетиями держало розничные цены на мясо на уровне, который был значительно ниже себестоимости его производства. Это называлось «заботой о народе». В итоге спрос был колоссальным, а стимулов производить больше у колхозов не было — они работали за «галочки», за план, а не за прибыль. Когда товар стоит копейки, но его мало, он исчезает с полок мгновенно. Возникает дефицит. Мясо уходило через «черный ход», распределялось по своим, по блату, через столы заказов для номенклатуры. Рядовой инженер или рабочий видел нормальную вырезку только на рынке, где она стоила в три раза дороже, либо если у него была «знакомая в мясном отделе».
И вот, оказавшись в тупике, власть принимает гениальное в своей простоте решение. Если мяса нет, нужно сделать так, чтобы народ его не просил. Хотя бы один день в неделю. Так родился «рыбный четверг» образца 1976 года. Это была классическая советская рокировка: выдать нужду за добродетель.
Почему именно рыба?
Тут как раз все логично. С мясом у нас были проблемы, а вот океанический флот СССР был одним из самых мощных в мире. Мы бороздили все океаны, вылавливали миллионы тонн биоресурсов. Минтай, путассу, хек, ледяная рыба, скумбрия, ставрида — этого добра было навалом. Склады ломились. Но была одна загвоздка: советский человек рыбу не очень-то жаловал. Культура потребления была «мясной». Рыба воспринималась как еда второго сорта, «закуска». И чтобы реализовать эти гигантские уловы, нужно было принудительно изменить рацион. Идеологическая машина заработала на полную катушку: врачи в телевизоре рассказывали о пользе фосфора, газеты печатали рецепты, а столовые получали жесткие разнарядки.
Не менее интересен выбор дня недели.
Почему четверг? Здесь историки и социологи до сих пор спорят, но есть две основные версии, и обе они, на мой взгляд, имеют право на жизнь. Первая — чисто прагматичная. Конец недели, усталость накапливается, производительность труда падает. В пятницу народ уже мыслями на даче или в гараже. Четверг — это такой «перевал». Сделать его «разгрузочным» казалось логичным с точки зрения физиологии труда. Не перегружать желудок рабочего тяжелым мясом перед финальным рывком. Звучит цинично, но в Госплане сидели не романтики.
Вторая версия куда более пикантная и, я бы сказал, ироничная. Некоторые видят в этом скрытый антирелигиозный подтекст. В православии традиционные постные дни — это среда и пятница. Установить «государственный пост» в четверг — это как бы вклиниться в религиозный календарь, сбить ритм, показать, что у советского человека свой устав. Официально это, конечно, никто не подтверждал, но зная любовь большевиков к мелким пакостям в адрес церкви, я бы не исключал и такой мотив.
Но давайте вернемся от высокой политики к простой тарелке.
Как это воспринимал народ? Скажу прямо: без восторга. И дело было даже не в самой рыбе. Рыба — продукт деликатный, она требует умения, свежести и уважения. А советский общепит — это конвейер. Рыба поступала в столовые часто перемороженной, в виде каких-то ледяных глыб, которые рубили топорами. Размораживали кое-как, жарили на прогорклом масле. В итоге вместо нежного филе вы получали сухую, жесткую субстанцию, от которой пахло не морем, а пищеблоком.
Минтай, который в мире вообще-то ценится, у нас превратился в символ убогости.
«Рыба — пища кошек и студентов» — ходила такая поговорка. Люди чувствовали фальшь. Они понимали: их кормят этим не потому, что это вкусно, а потому что нормальной еды нет. Это унижало. Когда тебе навязывают «пользу» вместо права выбора, это всегда вызывает отторжение. Анекдоты про «рыбный день» стали частью фольклора. Это был такой способ психологической защиты. Смеяться над тем, что ты не можешь изменить.
Конечно, были и исключения. В хороших ведомственных столовых или ресторанах в четверг можно было нарваться на осетрину или хорошую уху. Но для большинства населения этот день превратился в еженедельную каторгу. Работяги, привыкшие к плотному мясному обеду, ворчали, что «рыбой сыт не будешь». И в этом была своя правда: калорийность рыбных блюд, приготовленных по общепитовским ГОСТам, часто уступала жирной мясной котлете, к которой привык организм, работающий у станка.
И вот мы подходим к главному выводу.
«Рыбный день» — это идеальная метафора позднего СССР. Снаружи — забота о здоровье, научный подход, мощь рыболовного флота и статистика потребления белка. А внутри — дефицит, принудиловка, плохое качество исполнения и попытка залатать дыры в экономике, которая трещала по швам. Это была попытка решить проблему отсутствия мяса не путем увеличения его производства (что требовало реформ, на которые система была не способна), а путем административного насилия над потребителем.
Мы ели этого хека и минтая, посмеивались, ругали поваров, но в глубине души понимали: это сигнал. Сигнал о том, что великая держава не может накормить своих граждан тем, чем они хотят. Мясо исчезало не потому, что коровы объявили забастовку, а потому что сама модель хозяйствования была порочна. Колхозы, лишенные самостоятельности, ценовые перекосы, гигантомания — все это привело к тому, что в богатейшей аграрной стране еда стала валютой и привилегией. А рыба... рыба просто стала «крайней» в этой истории. Она затыкала амбразуру продовольственного провала.
Когда в конце восьмидесятых начали вводить талоны уже практически на все, «рыбные четверги» стали казаться невинной шалостью. Система рушилась, и никакой океанический улов уже не мог ее спасти. Но этот запах жареного минтая по четвергам навсегда остался в нашей генетической памяти как запах эпохи застоя. Эпохи, когда нам говорили, что мы идем к светлому будущему, но кормили перемороженным настоящим.
Мне интересно узнать, а какие у вас сохранились воспоминания о тех самых четвергах? Может быть, в вашей столовой готовили рыбу так, что пальчики оближешь, и я здесь сгущаю краски? Или вы до сих пор не можете смотреть на минтая без дрожи? Напишите в комментариях, давайте вспомним, как это было на самом деле, без прикрас и ностальгической шелухи.
Спасибо, что дочитали. Ставьте лайк и подписывайтесь.