Звонок раздался в полночь. Зоя Павловна сразу поняла - Марина. Больше некому. Сын Андрей жил в Новосибирске, звонил по воскресеньям, строго в два часа дня. Подруги давно отучились беспокоить после девяти. А дочь никогда не звонила по пустякам, особенно в такой час.
Зоя нашарила очки на тумбочке, задела стакан с водой - не опрокинула, повезло. Села в кровати, поправила подушку за спиной. Приготовилась слушать.
- Мам, он хочет, чтобы я съехала.
Голос у Марины был ровный, без слез. Это пугало больше, чем истерика. Когда Марина плакала — значит, справится. А когда говорила вот так, сухо и четко - значит, дело серьезное.
- Подожди. Как съехала? Вы же только развелись, документы только получили.
- Вот именно. Говорит, квартира на нем, ипотеку он оформлял до брака. А я, цитирую, «формально участвовала в ней».
Зоя Павловна поморщилась. Слово «формально» она хорошо помнила. Тридцать семь лет назад муж Виктор говорил точно так же. Сидел на кухне, курил в форточку, стряхивал пепел мимо блюдца и объяснял ей жизнь. «Формально ты в декрете сидела. Формально ордер на меня. Формально ты можешь идти куда хочешь, Зоя. Я тебя не держу».
- Ты ему что ответила?
- Что никуда не уйду. Это и мой дом тоже. Восемь лет вместе платили, я каждый месяц переводила свою часть. У меня все квитанции есть.
- Квитанции сохраняй, - машинально сказала Зоя, хотя дочь только что об этом и говорила. - Все до единой. Каждый перевод, каждый платеж.
- Уже. Давно. Папка на компьютере и копия в облаке.
- Молодец.
Зоя помолчала. За окном шумела машина - кто-то поздно возвращался домой. Или рано уезжал. В шестьдесят семь лет перестаешь различать.
- Он что, так прямо и сказал - съезжай?
- Сначала мялся. Ходил по квартире, вздыхал, смотрел виновато. Я еще подумала - может, извиниться хочет. За все. А он: «Лен, ну реально, это же неудобно. Мы уже не в браке, люди всегда разъезжаются, это нормально».
- Нормально, - повторила Зоя. - Ишь ты.
- И главное, знаешь что? Он это говорит таким тоном, будто мне же добра желает. Будто заботится. «Ты найдешь что-нибудь подходящее, снимешь однушку, начнешь новую жизнь». Как будто я сама не догадалась бы, спасибо большое.
- А ты?
- А я сказала: никуда не уеду. Мне некуда идти. Я вкладывалась в эту квартиру, а теперь, когда ипотека выплачена, он со мной развелся и выгоняет. И спросила: ты сам-то веришь в то, что предлагаешь?
Зоя представила лицо зятя. Олега она никогда особенно не любила, но и плохого сказать не могла. Работящий, не пьет, руки не распускает. Правда, всегда казалось, что он немного мимо Марины смотрит. Как на мебель. Привык может к ней просто.
- Он что ответил?
- Замолчал. Потом сказал, что не потому со мной развелся, а просто разлюбил. И осекся, а потом ушел к себе.
- Разлюбил, - Зоя покачала головой, хотя дочь этого не видела. - Они всегда так говорят. Разлюбил. Как будто любовь — это кран. Открыл, потом закрыл.
После того разговора Зоя не смогла заснуть. Выключила телефон, положила на тумбочку, легла и уставилась в потолок. За стеной глухо работал телевизор соседей. Трубы в ванной издавали тихий гул - старый дом, хрущевка, все слышно.
Она думала о восемьдесят седьмом годе.
Ей тогда было тридцать. Марине - четыре, Андрею - семь. Виктор пришел домой в пятницу вечером, позже обычного. Зоя уже накрыла на стол, борщ, котлеты, салат из свежей капусты. Дети поужинали и смотрели «Спокойной ночи, малыши» в комнате.
Виктор сел на кухне, налил себе водки - сам, никого не дожидаясь - и сказал, что встретил другую женщину. Сказал спокойно, как о погоде. Как о результатах футбола или о том, что в магазине не было колбасы.
Зоя тогда держала в руках половник. Стояла у плиты, собиралась наливать борщ. И так и замерла с этим половником.
- Ее зовут Алла, - продолжал Виктор, глядя в стол. - Мы уже полгода с ней. Она из планового отдела. Я хочу с ней жить.
- А мы как же? - спросила Зоя. Половник в руке дрожал, и она положила его на край кастрюли.
- Ты можешь пожить у родителей, пока не устроишься. Квартира все-таки кооперативная, взнос платил я.
Он говорил так, будто речь шла о перестановке мебели. Будто предлагал разумное решение бытовой задачи. В соседней комнате заиграла заставка «Спокойной ночи», дети засмеялись чему-то.
- Взнос платил ты, - повторила Зоя. - А я что делала, пока ты взнос платил? Без дела сидела?
- Зоя, ну не начинай. Я не хочу скандала. Давай по-человечески.
По-человечески. Она потом всю жизнь вспоминала это «по-человечески». Развестись с женой, выгнать ее с двумя детьми, забрать квартиру - и все это «по-человечески», без скандала, интеллигентно.
Она могла бы спорить. Могла бы требовать. Могла бы пойти в профком, в суд, в партком - тогда еще были парткомы. Мать советовала бороться, звонила каждый вечер, плакала в трубку: «Зоенька, не уступай, это же твой дом, твои дети там росли».
Но Зоя не пошла. Не смогла. Не захотела. Она смотрела на Виктора, который старательно не смотрел на нее, и понимала: все уже решено. Он - инженер, она - швея. У него связи, знакомства, друзья в жилконторе. У нее - двое детей, мать в Калуге и сорок рублей до зарплаты.
Она собрала два чемодана. Коричневый, с оторванной ручкой, и серый, который еще от матери остался. Сложила детские вещи, свои платья, белье, документы, фотографии. Маринка держала за руку плюшевого зайца и не плакала. Просто смотрела большими глазами. Андрей насупился, не разговаривал - ни с ней, ни с отцом. Виктор курил у окна и не оборачивался.
В Калуге они прожили полгода. Мать ворчала, но помогала. Потом Зое дали место в общежитии при фабрике - комната на двоих с детьми, туалет в конце коридора, кухня общая. Потом - через три года - комнату в коммуналке. Потом - еще через семь - однушку по очереди.
Когда Марина пошла в институт, Зоя впервые за пятнадцать лет смогла позволить себе новое пальто.
Виктор умер в девяносто восьмом. Что-то с сердцем. Кооперативная квартира досталась Алле - они так и не расписались, но она прожила там двадцать лет, прописалась, и суд решил в ее пользу. Зоя не стала оспаривать. Зачем? Уже поздно.
Она никогда не жаловалась. Ни детям, ни подругам, ни матери - пока та была жива. Но иногда, особенно ночами, думала: а если бы тогда осталась? Если бы не испугалась? Если бы сказала то, что сказала сейчас Марина - «никуда не уйду»?
Может, ничего бы не изменилось. А может – изменилось бы все.
Теперь уже не узнаешь.
Через три дня дочь позвонила снова. На этот раз - вечером, в девятом часу. Зоя как раз смотрела сериал, какой-то турецкий, про богатых людей с красивыми проблемами.
- Мам, ты не поверишь. Он график составил.
- Какой график?
- Пользования квартирой. Представляешь? Повесил в коридоре лист, написал: ванная - мне с семи до восьми утра и с девяти до десяти вечера. Ему - все остальное время. Кухня - аналогично. Расписал посещения по часам, как в санатории.
Зоя Павловна даже сериал не выключила. Сидела с пультом в руке и смотрела, как турецкий красавец признается в любви турецкой красавице. Губы двигались, но звука не было - Зоя нажала на паузу, сама того не заметив.
- Ты серьезно?
- Абсолютно. Он сказал, что это «цивилизованный подход». Раз я настаиваю на совместном проживании, давай хотя бы организуем его разумно.
- Цивилизованный подход, ну-ну, - Зоя покачала головой. - Он тебя просто выживает, Марина.
- Я знаю.
- Ты что будешь делать?
- А что делать? Пока соблюдать этот идиотский график. Посмотрим, кто первый сдастся.
Зоя хотела сказать: не надо, уйди, сними комнату, не мучай себя. Слова уже собрались во рту, готовые выскочить. Но она их проглотила.
Не ее жизнь. Не ее битва. Марине сорок два года, она взрослая женщина, сама разберется.
- Если что - звони, - сказала Зоя. - Хоть ночью.
- Угу. Пока, мам.
Турецкий сериал Зоя так и не досмотрела. Пошла на кухню, заварила чай, села у окна. На подоконнике стояла герань - единственное растение, которое выживало в ее квартире. Все остальное сохло или гнило, а герань держалась. Как сама Зоя.
Она думала о графиках. О том, как можно жить с человеком в одной квартире и делить время в ванной, как дефицитный товар. Впрочем, она такое видела. В коммуналке, где прожила с детьми много лет, висел точно такой же график. Соседка Тамара Николаевна составляла его каждый месяц - кто когда моется, кто когда готовит, кто когда стирает. И горе тому, кто нарушит. Тамара Николаевна устраивала скандалы на весь дом.
Но то была коммуналка. Чужие люди, поневоле сведенные под одной крышей. А тут - муж и жена. Бывшие муж и жена. Люди, которые когда-то любили друг друга. Или думали, что любили.
Через неделю Марина позвонила снова. Голос был другой - не ровный, а вибрирующий, как натянутая струна.
- Мам, я сейчас взорвусь.
- Что случилось?
- Он добавил график уборки. Неделю он убирает, а потом. И знаешь что? Проблема в том, что когда я убираюсь, все ок, а когда он то….. квартира превращается в помойку. Он не моет посуду, оставляет крошки везде, где можно, не выносить мусорку и так далее.
- Ты убираешь за ним?
- А что делать? Не жить же в грязи. Но, мам, я стою над этой раковиной с его тарелками и меня трясет. Реально трясет. Руки дрожат. Думаю: я же не домработница. Я восемь лет работала, чтобы за эту квартиру платить. И теперь я должна мыть его посуду, потому что он решил меня выжить?
Зоя Павловна слушала и вспоминала свои руки. Руки швеи - с мозолями, с потрескавшейся кожей, с вечной болью в запястьях от машинки. Этими руками она гладила детям рубашки, штопала носки, мыла полы в общежитии. Этими руками держала Маринку, когда у той была температура под сорок, и «скорая» не приезжала три часа.
- Терпи, - сказала она. - Или не терпи. Делай как чувствуешь.
- Ты бы что сделала на моем месте?
Зоя помолчала. Вопрос был простой, но ответ … сложный.
- Я уступила, ушла, - сказала она наконец. - Тогда, в восемьдесят седьмом. Твой отец выставил нас, и я ушла. Не стала бороться. Думала, что так будет лучше для всех. Без скандалов, без судов, без позора.
- И как? Не жалеешь?
- Не знаю, Марин. Честно, не знаю. Может, было бы хуже, если бы осталась. Может - лучше.
В трубке было тихо. Марина дышала, но не отвечала.
- Ты сама решай, - сказала Зоя. - Я только одно скажу: что бы ты ни выбрала, я на твоей стороне. Поняла?
- Поняла. Спасибо, мам.
После разговора Зоя долго сидела с телефоном в руках. Экран погас, но она все еще смотрела на него. Вспоминала тот день - чемоданы в коридоре, Маринку с зайцем, Виктора у окна.
Вспоминала, как шла к остановке. Чемоданы оттягивали руки, Андрей тащил свой рюкзак - слишком тяжелый для семилетнего мальчика, но он не жаловался. Маринка спотыкалась, Зоя то и дело подхватывала ее за руку. Автобус до вокзала. Поезд до Калуги. Запах вагона - тот особенный запах советских плацкартов, от которого ее до сих пор мутило.
На перроне в Калуге их встретила мать. Маленькая, седая, в старом пальто с вытертыми локтями. Она обняла Зою и сказала: «Ничего, дочка. Прорвемся».
И прорвались. Как-то.
В пятницу Марина не позвонила. В субботу - тоже. Зоя забеспокоилась, набрала сама.
- Все нормально, мам. Просто устала.
- Что там?
- Да так. Он теперь соблюдает график идеально. Минута в минуту. Если я задерживаюсь в ванной, стучит. Говорит: «Выходи, теперь мое время».
- Ты держишься?
- Держусь. Куда деваться.
В воскресенье вечером телефон зазвонил сам. Зоя только села смотреть новости - там передавали что-то про экономику, скучное, но она все равно смотрела. По привычке. Включить телевизор, налить чай, устроиться в кресле - ритуал, который держал ее на плаву.
Голос у Марины был другой, злой и звонкий.
- Мам, угадай, что он устроил.
- Что?
- Музыку врубил. Тяжелый рок на полную громкость. В десять вечера. Соседи сверху стучат, соседи снизу звонят в дверь, а он стоит в дверях своей комнаты, в трениках, с бутылкой пива - и улыбается. Говорит: «Я же в своей комнате. Мешаю, что ли?».
- А ты что сделала?
- Сначала стучала в его дверь. Колотила кулаком. Бесполезно. Тогда я достала телефон и вызвала полицию.
Зоя Павловна засмеялась. Сама не ожидала, но засмеялась - громко, от души. Представила лицо Олега, когда приехал участковый. Представила, как он стоит в своих трениках перед человеком в форме и объясняет, что «просто слушал музыку в своей комнате».
- Молодец, - сказала она. - И что полиция?
- Приехал молодой парень. Выслушал его, выслушал меня. Посмотрел на график на стене - я думала, он засмеется, но нет. Лицо стало такое, знаешь, удивленное. Как будто он видел в жизни всякое, но такого… никогда. И сказал: «Граждане. Вы взрослые люди. Или разъезжайтесь, или живите нормально. А то я на вас обоих протокол составлю, и найду за что».
- А потом что?
- Потом он ушел. Мы с Олегом стояли в коридоре и молчали. И тут он говорит: «Я не могу так жить, Марин. Каждый раз, когда я тебя вижу, мне плохо. Мне стыдно. Хочется, чтобы ты исчезла, и тогда я смогу забыть все».
- А ты?
- Я сказала, что не обязана исчезать, чтобы тебе было комфортно жить со своей совестью.
Зоя Павловна замолчала. Эти слова она бы хотела сказать Виктору. Тридцать семь лет назад. Когда он стоял у окна и курил, не оборачиваясь, пока она собирала чемоданы. «Я не обязана исчезать». Но не сказала. Промолчала. Ушла.
- И что теперь будет? - спросила она.
- Он согласился продать квартиру. Разделить деньги и разбежаться.
- Поровну?
- Поровну. Он попробовал заикнуться про «большую часть», дескать, больше вкладывал. Но я уже нашла юриста. Хорошего. Подруга посоветовала. Тот сказал: с такими квитанциями и доказательствами платежей - никаких «больших частей». Поровну, и точка.
Зоя сглотнула.
- Когда продаете?
- Уже выставили объявление. Риелтор говорит, район хороший, квартира быстро уйдет. Может, месяц, может - два.
- А ты куда потом?
- Не знаю еще. Однушку куплю, наверное. Или небольшую двушку - посмотрим, сколько выйдет.
— Вот и правильно.
После разговора Зоя Павловна выключила телевизор. Новости закончились, пошла реклама, что-то про таблетки от давления, что-то про йогурт. Она не слушала.
Встала, прошла по комнате, взяла в руки фотографию. Женщина смотрела на себя молодую и думала: эта девочка на фотографии не знала, что впереди - тот вечер с половником в руке. Не знала про чемоданы, про калужский вокзал, про комнату в общежитии с тараканами и текущим потолком. Не знала, что уступить — не значит сохранить мир. Что иногда надо стоять до конца. Что иногда - можно.
Но ее дочь - знает. И сделала то, чего Зоя не смогла.
Это было странное чувство. Не зависть - какая зависть к собственному ребенку? Не сожаление - сожалеть уже поздно. Что-то среднее. Как будто через Маринину победу она сама, пусть запоздало, пусть чужими руками, но победила тоже. 👇ЧИТАТЬ ЕЩЕ 👇