Есть слова, которые весят больше, чем свинец в патроне. Они не просто описывают реальность, они её ломают, перекраивают и, в конечном счёте, уничтожают. «Враг народа». Произнесите это сейчас, вслух. Чувствуете этот металлический привкус? Это вкус абсолютной, дистиллированной безнадёжности. Я занимаюсь историей больше тридцати лет, и поверьте, мало какое юридическое понятие натворило столько бед, сколько этот короткий, хлесткий ярлык. Мы привыкли думать о нём штампами: «чёрный воронок», ночной стук в дверь, лагерная пыль. Но если копнуть глубже, убрать эмоции и посмотреть на механику процесса, становится по-настоящему жутко. Потому что «враг народа» — это не оскорбление. Это технология. И технология эта куда древнее, чем товарищ Сталин или товарищ Ежов.
Давайте сразу расставим точки над «i».
Большевики, при всём их новаторстве в методах насилия, этот термин не изобрели. Они были прилежными учениками истории, особенно той её части, где кровь льётся рекой ради великой цели. Корни уходят в такую древность, что пахнет сырой землей и римским правом. В Древнем Риме существовал статус hostis publicus. Это не просто «неприятный человек» или «оппозиционер». Это юридическая формула. Если кого-то объявляли hostis publicus, он выпадал из правового поля. Он переставал быть гражданином, он переставал быть человеком. Его можно было убuть, и это не считалось преступлением. Это было благом для Республики. Понимаете суть? Закон сам себя отменяет по отношению к конкретному лицу ради сохранения системы.
Потом эту эстафету подхватили французы.
О, Великая Французская революция — мать современного политического террора. Робеспьер и его команда в 1793–1794 годах отряхнули пыль с римского термина и пустили его в дело с промышленным размахом. Закон о подозрительных, трибуналы, гильотины, работающие без перерывов на обед. Ennemi du peuple (Враг народа) стало универсальной отмычкой. Нужно убрать аристократа? Враг народа. Нужно убрать вчерашнего соратника, который стал слишком популярен? Враг народа. Спекулянт хлебом? Враг народа. Механизм был отлажен блестяще: как только ты лепишь на человека этот ярлык, тебе больше не нужны доказательства его вины в конкретном преступлении. Сам факт его существования становится преступлением.
И вот мы приходим к нашему, родному, советскому опыту.
Здесь технология достигла своего апогея. Знаете, что меня всегда поражало как историка? Цинизм юридического оформления. Откройте сталинскую Конституцию 1936 года. Ту самую, которую пропаганда называла «самой демократической в мире». Там, в 131-й статье, чёрным по белому было написано про лиц, покушающихся на социалистическую собственность. И там, прямо в тексте Основного закона, фигурировало это понятие — «враги народа». Это не была самодеятельность следователей НКВД на местах. Это была государственная доктрина, прошитая в фундамент законодательства.
Многие думают, что репрессии — это когда власть наказывает за действия. Взорвал завод, организовал заговор, шпионил. Нет, друзья мои. Смысл термина «враг народа» в сталинскую эпоху заключался в том, чтобы отвязать наказание от действия. Это был инструмент социальной профилактики. Врагом народа становился не тот, кто что-то сделал, а тот, кто мог бы что-то сделать. Или тот, кто просто мешал. Или тот, кто был нужен для статистики раскрываемости.
Посмотрите на спектр тех, кто попадал в эту мясорубку.
Сначала это были «бывшие» — царские офицеры, священники, дворяне, буржуазия. Тут логика людоедская, но понятная: классовая борьба. Но потом маховик раскрутился, и логика исчезла. Врагами становились вчерашние герои революции, старые большевики, эсеры, меньшевики. Потом пошли крестьяне — так называемые кулаки. Потом целые народы во время депортаций. А потом — и это самое страшное — случайные люди. Инженеры, допустившие аварию. Писатели, не так понявшие линию партии. Соседи, на которых написали донос из-за комнаты в коммуналке.
Никита Хрущёв в своем знаменитом докладе 1956 года, развенчивая культ личности, сказал очень важную вещь. Он прямым текстом заявил: термин «враг народа» был введён специально для того, чтобы обойти необходимость доказывать вину. Это гениально в своей чудовищности. Зачем вам улики, свидетели, адвокаты, прения сторон? Если человек — враг народа, то процедура упрощается до формальности. Признание — царица доказательств. А как добывались эти признания, мы с вами прекрасно знаем. Конвейерные допросы, пытки, шантаж угрозой расправы над близкими. Суды превращались в фарс, в спектакль с заранее написанным финалом. Часто приговоры выносились «тройками» и «двойками» — внесудебными органами, которые штамповали расстрельные списки как накладные на складе.
Но есть ещё один аспект, о котором часто забывают за сухими цифрами расстрелянных и посаженных.
Это психология. Чтобы уничтожать своих граждан миллионами, нужно, чтобы остальные граждане либо молчали, либо аплодировали. Для этого нужно было провести тотальную дегуманизацию жертв. Почитайте газеты того времени — «Правду», «Известия» конца тридцатых. Я много времени провёл за чтением этих передовиц, и это чтение не для слабонервных. Там нет юридического языка. Там язык зоологии и демонологии. «Бешеные псы», «грязные свиньи», «ядовитые гадины», «поганая нечисть».
Власть намеренно опускала «врагов» на уровень животных или паразитов. Это древний инстинкт: убить человека сложно, убить паразита — полезно и необходимо. Пропаганда накачивала общество истерикой. Везде шпионы, везде диверсанты, они сыплют стекло в масло и хотят продать Родину империалистам. Люди жили в атмосфере осаждённой крепости. А в осаждённой крепости любое инакомыслие — это предательство. Если ты сомневаешься в правильности расстрела — значит, ты сам пособник врага. Так общество связывалось круговой порукой страха и крови.
И что это означало на практике, в быту?
Статус «врага народа» был заразным. Он передавался воздушно-капельным путем. Если твоего мужа арестовали, ты не просто жена заключенного. Ты — ЧСИР. Член семьи изменника Родины. Это тоже официальная аббревиатура, за которой следовали лагеря, ссылки, лишение прав. Людей вычеркивали из жизни ластиком. Увольняли с работы, выселяли из квартир, от них отворачивались друзья, переходя на другую сторону улицы. Дети врагов народа становились изгоями. Это была социальная смерть, которая наступала ещё до смерти физической. Человек оказывался в вакууме. Представьте: вчера вы уважаемый специалист, у вас семья, планы на отпуск в Крыму, а сегодня вокруг вас пустота, и телефон молчит, словно перерезанный. А потом за вами приходят.
Это создавало идеальную среду для управления. Общество, атомизированное страхом, не способно на сопротивление. Когда каждый подозревает каждого, когда ты не знаешь, кто напишет на тебя донос — коллега или собственный брат, — ты становишься идеально послушным. Ты будешь голосовать «за», ты будешь кричать «ура», ты будешь требовать «расстрелять как бешеных собак», лишь бы отвести подозрение от себя. Власть использовала этот термин как кнут, загоняя страну в нужное стойло. Это был способ консолидации элиты и масс вокруг вождя. Есть только один источник истины, и есть враги, которые хотят эту истину уничтожить. Третьего не дано.
Сегодня мы смотрим на это с безопасного расстояния времени. Нам кажется, что это дикость, что это никогда не повторится. Но история — дама ироничная и злая. Механизмы, отработанные веками — от Рима до Лубянки, — никуда не исчезают. Меняются декорации, меняются названия, но суть остаётся. Потребность власти в «враге», на которого можно списать все неудачи и с помощью которого можно оправдать любую жестокость, — эта потребность вечна. Ярлык «враг народа» — это ведь не про конкретных людей. Это про границу, которую проводит власть. Кто с нами — тот человек. Кто против — тот биомасса, подлежащая утилизации.
Когда я читаю дела реабилитированных, я вижу не статистику. Я вижу сломанные судьбы, недописанные книги, нерождённых детей. Я вижу, как легко цивилизованное общество скатывается в архаику, где человеческая жизнь не стоит ломаного гроша, если так решила государственная целесообразность. И знаете, что самое горькое? Многие до сих пор считают, что «так было надо». Что лес рубят — щепки летят. Но когда щепками становятся миллионы живых людей, это уже не лесозаготовка. Это катастрофа.
Спасибо, что дочитали. А как вы думаете, возможно ли повторение подобных практик в современном мире, пусть и под другими названиями? Пишите в комментариях, ставьте лайк и подписывайтесь.