— Дарственную? На тебя? — голос у Марины сорвался, стал тонким и противным, как надломленная ветка. Она сидела за кухонным столом, а перед ней лежал распечатанный лист. В комнате пахло вчерашней жареной картошкой и мужским потом. — Ты меня за дуру держишь, Макс?
Он стоял у балконной двери, спиной к ноябрьскому слякотному дню, за окном которого хлюпали колёса по лужам. Шестого числа выпал снег, растаял к обеду, и с тех пор Москва была серая, как мышиная шкурка. Максим повернулся, лицо у него было спокойное, почти отеческое, таким он смотрел, когда объяснял что-то очень простое очень глупому человеку.
— Ну вот, опять начинается. Я же не говорю — прямо сейчас. Я говорю — чтобы ты подумала. Мы же семья, Маринка. А что люди скажут? Я тут живу, прописан, а по бумагам — как посторонний. Мужику обидно.
— Какие люди? — она ткнула пальцем в сторону окна, за которым маячили такие же панельные коробки. — Соседка тётя Люда? Или твои друзья, которые в долг у меня же берут, потому что у тебя вечно «деньги в обороте»? Им обидно за тебя?
Он вздохнул глубоко, с натугой, грудь колесом выпятилась под растянутой футболкой. Футболка была хорошая, с мелким логотипом, она её купила месяца три назад. «Надо же мужчине выглядеть прилично», — думала тогда.
— Ты не понимаешь. Ты в своей берлоге сидишь, как сурок. А у мужчины самолюбие есть. Чувство собственности. Хочется быть хозяином. Хотя бы на бумаге.
— Хозяин, — повторила она медленно, обводя взглядом кухню: занавески, которые она выбирала, пока он смотрел футбол; холодильник, доставшийся от отца; кафель на полу, который она оттирала каждую субботу. — Хорошо. Давай так: ты завтра идёшь, находишь работу. Нормальную, с окладом. Не «бизнес-проект», а чтобы трудовую заполняли. Полгода поработаешь, хоть что-то в дом принесёшь — тогда и поговорим про «бумаги».
Лицо его дрогнуло, спокойствие сползло, как маска. Глаза стали узкими, колючими.
— То есть я, по-твоему, наёмный работник? Чтоб от тебя зарплату получать? Это ты видишь так наши отношения?
— Я вижу счёт за электричество в пять тысяч, — сказала она тихо. — Я вижу твои новые кроссовки. Я вижу, как ты маме своей каждый месяц отсылаешь, хотя она пенсию имеет больше моей зарплаты. И всё это с моей карточки, Макс. Три года. Так что да. Сначала стань наёмным работником. Потом поговорим о чувствах.
Он шагнул к столу, навис над ней. От него пахло днём: сигаретами, чужим кофе, каким-то дешёвым одеколоном.
— Ты скучная стала. Мелочная. Раньше ты другой была. Весёлой.
— Раньше у меня отец был жив, — выдохнула Марина. — И он мне эту квартиру оставил не для того, чтоб я её первому встречному дарила.
— Я тебе первый встречный? — он ударил ладонью по столу, чашка подпрыгнула, звякнула. — Я твой муж! Церковь венчала, между прочим!
— Венчала, — кивнула она. — А потом ты сказал, что это просто красивый обряд. И что штамп в паспорте — пережиток.
Он замолчал. Отвернулся, закурил прямо на кухне, хотя она сто раз просила этого не делать. Смотрел в окно на грязное небо.
— Ладно, — сказал он через плечо. — Не хочешь — как хочешь. Только не жалуйся потом.
— На что жаловаться?
— На то, что останешься одна. Со своей квартиркой и своей зарплатой. И будет тебя зимними вечерами греть только кот. Если заведёшь.
Она не ответила. Слушала, как он шаркает тапками по коридору, хлопает дверью ванной. Включилась вода. Он всегда принимал душ, когда нужно было «остыть». Смывал с себя неприятный разговор. Она же оставалась сидеть за столом, с пустой чашкой и ощущением липкой, противной тяжести где-то под рёбрами.
Квартира была тихая. Отец купил её в девяносто шестом, вложил все деньги, которые заработал на «сборках» в Польше. Двушка на окраине, но своя. Он говорил: «Марин, это твоя крепость. Никому не отдавай. Мужики приходят и уходят, а стены — они всегда с тобой». Она тогда смеялась, целовала его в щёку: «Пап, я романтик! Я за любовь!». Он качал головой, молча курил на балконе.
Папа умер резко, инфаркт. Ей было двадцать пять. Через год она познакомилась с Максимом. Он тогда работал менеджером в автосалоне, казался таким уверенным, весёлым, землю под собой носил. Ухаживал красиво: рестораны, цветы, поездки за город. Говорил: «Ты у меня принцесса. Я тебе жизнь устрою». Она поверила. После похорон, после одиночества его слова казались тёплым одеялом, в которое так хотелось закутаться.
Свадьбу играли скромно. Он тогда уже с работы ушёл, «чтобы своё дело открыть». Дело открывалось три года. Сначала — грузоперевозки. Потом — продажа запчастей. Сейчас — что-то связанное с криптовалютой. Денег это дело приносило ровно столько, чтобы Максиму было на что с друзьями пиво пить и бензин в его старенькую иномарку лить. Все основные траты — её. Ипотеки нет, слава Богу, но коммуналка, еда, одежда, его бесконечные «инвестиции в проект» — всё это ложилось на её плечи. Она работала бухгалтером в небольшой фирме, зарплата была средней, но хватало. Точнее, хватало до его прихода.
Сначала он просто «пересидел» период между работами. Потом «вкладывался» в бизнес. Потом стал обижаться, если она спрашивала, когда же появятся доходы. «Ты мне не веришь? — говорил он. — Ты думаешь, я тебя обманываю?». Она верила. Или делала вид, что верит. Потому что страшно было признаться: а вдруг он прав? Вдруг она действительно мелочная, недоверчивая, и губит его мужской порыв?
Но дарственная… Это было уже за гранью. Это было как плевок в лицо отцу. Как плевок в её собственную, выстраданную самостоятельность.
Он вышел из ванной, влажный, в одних спортивных штанах. Прошёл на кухню, открыл холодильник.
— Жрать нечего, — констатировал.
— Колбаса есть. Сыр. Сделай себе бутерброд.
— Бутерброд, — повторил он с презрением. — Нормальные люди суп едят. Горячее.
Она встала, подошла к плите, молча достала кастрюлю с вчерашними щами, разогрела. Накрыла на стол. Он сел, ел громко, чавкая. Сидели в тишине. Только часы на стене тикали, старые, папины, с маятником.
— Кстати, — сказал он, не глядя на неё. — Мама завтра придёт.
У Марины ёкнуло внутри.
— Зачем?
— В гости. Соскучилась. Хочет борщ твой попробовать, хвалила как-то.
— У меня отчёт квартальный сдавать. Некогда мне гостей развлекать.
— Она не гость. Она — мама. Моя мама. И будет она здесь столько, сколько захочет. Или у тебя и с этим проблемы?
Он посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлый, испытующий. Вызов.
Марина опустила глаза в тарелку. В серой капусте плавал жирный кусок мяса.
— Пусть приходит, — тихо сказала она.
Римма Сергеевна явилась ровно в два. Не позвонила в домофон, а позвонила прямо с улицы на мобильный Марине: «Дочка, я внизу, сумки тяжёлые, встречай!». Марина, не успевшая даже нормально пообедать, накинула куртку, побежала вниз.
Свекровь стояла под подъездом, окружённая тремя авоськами и огромной клетчатой сумкой на колёсиках. На ней было рыжее пальто под искусственную норку и бархотка с брошкой в виде стрекозы. Лицо — дорогое, подтянутое, с яркой помадой.
— Мариночка, солнышко! — она раскрыла объятия, благоухая «Красной Москвой». — Соскучилась по вас, по детям!
Детей у них не было. Марина несколько раз пыталась завести разговор, Максим отмахивался: «Сначала бизнес встанет на ноги, потом будем детей растить. Не в съёмной же квартире?». Квартира, напомнила ему Марина, не съёмная. Он посмотрел на неё с укоризной: «Ты вообще думать умеешь? Детям своё пространство нужно. Им наследство нужно. А что мы им оставим? Одну твою двушку?».
— Проходите, Римма Сергеевна, — Марина взяла две самые тяжёлые авоськи.
— Ах, какие церемонии! Мама я тебе, мама! — свекровь захрустела каблуками по лестнице (лифт, как назло, опять сломался). — Как мой мальчик? Не обижаешь его?
— Он у меня сам всех обижает, — попыталась пошутить Марина.
Римма Сергеевна фыркнула.
— Мой Максимка — золотой человек. Душой широкий. Не то что нынешние скряги.
В квартире Максим лежал на диване, смотрел телевизор. Увидев мать, оживился, поднялся, обнял.
— Мамуль, наконец-то! Заждались!
— Сыночек, я тебе домашних котлет привезла, твоих любимых. И вишнёвого варенья. Помнишь, как в детстве любил?
Они уселись на кухне. Марина начала разгружать авоськи: банки, контейнеры, пироги в целлофане. Римма Сергеевна говорила без остановки: про соседей, про подруг, про цены на рынке. Потом взгляд её упал на Марину.
— Доченька, а ты чего такая худая? Не кормит тебя мой-то? Максим, ты смотри за женой! Женщину нужно откармливать, чтобы рожала хорошо!
— Она сама на диетах сидит, — отмахнулся Максим. — Мода у них такая.
— Какая диета, когда кости одни? — Римма Сергеевна покачала головой. — Ладно, я вас сейчас откормлю. Марина, ставь вариться бульон. Из говяжьей косточки. Я тебе покажу, как по-настоящему.
Марина покорно пошла к холодильнику. В голове стучало: отчёт, отчёт, до пяти нужно сдать. Но сказать «нет» означало начать войну. Войну на два фронта.
Вечер провели за столом. Римма Сергеевна ела, хвалила свою же стряпню, расспрашивала сына о делах. Он разошёлся, рассказывал о криптовалютных перспективах, о больших деньгах, которые вот-вот хлынут. Марина молчала. Пили чай с пирогом. Свекровь внезапно спросила:
— Так что, детки, с жильём решили? А то я соседке говорила, что у сына в Москве своя квартира, а она мне: «А на кого оформлена-то?». Я так и не знаю, что ответить.
Воздух на кухне стал густым, как кисель. Максим ковырял вилкой крошки на столе.
— В процессе, мам. Думаем.
— Думать нужно быстрее, — строго сказала Римма Сергеевна. — Мужчина в доме должен быть хозяином. И точка. А то что это за семья такая — женина квартира. Смех да и только.
— Мама права, — тихо, но чётко сказал Максим, глядя на Марину. — Пора уже нормально всё оформить. Я устал чувствовать себя приживалом.
Марина почувствовала, как по спине побежали мурашки. Они сговорились. Этот визит, этот разговор — всё было спланировано.
— Я не понимаю, в чём проблема, — продолжила свекровь. — Люди живут душа в душу, всё общее. А вы — как соседи по коммуналке. Квартира Маринина, машина Максима… Смешно.
— Машина у Максима в кредит, — не выдержала Марина. — Который я плачу.
Наступила тишина. Римма Сергеевна медленно положила ложку на блюдце. Звякнуло.
— Молодые люди, — сказала она ледяным тоном. — Вы позволяете себе слишком много. Мой сын взял кредит на дело. На общее будущее. А ты, Марина, считаешь каждую копейку. Это не по-семейному.
— По-семейному — это когда общий бюджет, — сказала Марина, чувствуя, как дрожат руки под столом. — А не когда один пашет, а второй… мечтает.
Максим вскочил.
— Хватит! Я не буду это слушать! Мама приехала, ты могла бы и язык прикусить!
— Почему это я должна прикусывать? — Марина тоже поднялась. Ей было тесно, душно, хотелось кричать. — Это моя квартира! Мой стол! Моя еда, которую я купила! И я имею право говорить то, что думаю!
Римма Сергеевна встала, выпрямилась во весь свой невысокий рост.
— Вижу, я здесь лишняя. Вижу, что в этой семье меня не уважают. Сынок, собирай вещи. Поедешь ко мне. Нечего тут унижаться.
— Мам, подожди… — растерялся Максим.
— Нет! Я своего ребёнка в обиду не дам! Раз хозяйка такова, что считает каждую ложку супа, то и живи одна! Пойдём!
Марина стояла, прислонившись к стенке, и смотрела, как они суетятся: Максим бросает в спортивную сумку носки, зарядки, планшет; Римма Сергеевна командным голосом отдаёт распоряжения. У неё в голове был только один вопрос: как они дошли до этого? До этой дешёвой, позорной сцены?
На пороге Максим обернулся. Лицо у него было злое, маленькое.
— Ты довольна? Ты добилась своего? Одна останешься в своей хрустальной крепости. Одинокая и мелочная.
Она не ответила. Дверь закрылась. Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Она села на пол в прихожей, обхватила колени руками и сидела так, не двигаясь, пока за окном совсем не стемнело.
Неделю она жила в странной, зыбкой тишине. Не было его тяжёлых шагов по утрам, не было включённого на полную громкость телевизора, не было запаха мужского пота и дешёвого дезодоранта. Она приходила с работы, варила себе простую еду, ела перед компьютером, доделывая то, что не успела в офисе. Сначала было непривычно, даже страшновато. Потом — спокойно. Потом — легко.
Звонил он только раз. Спросил, не передумала ли она насчёт дарственной. Она сказала «нет» и положила трубку. Больше он не беспокоил. Она думала, что, может, так всё и закончится. Тихим, бесславным расставанием. Она даже начала понемногу выдыхать.
А потом пришла бумага.
Она лежала в почтовом ящике, среди рекламных листовок и квитанций. Конверт с логотипом какой-то конторы. Внутри — несколько листов, скреплённых степлером. И краткое сопроводительное письмо: «Уважаемая Марина Викторовна, в соответствии с вашим обращением направляем проект договора дарения жилого помещения для ознакомления. Просим подписать и направить нам в трёх экземплярах…».
У неё похолодели пальцы. Она не обращалась ни в какие конторы. Она села на табуретку в прихожей и стала читать. Сухой, казённый язык. «Гражданка М.В. Петрова безвозмездно передаёт в собственность гражданину М.Ю. Максимову…». Адрес квартиры. Её кадастровый номер. Всё точно. На последней странице стояла подпись. Её подпись. Немного дрожащая, чуть не так поставленная буква «р», но в целом — очень похоже. И дата — две недели назад. В день, когда ушла Римма Сергеевна.
Сердце заколотилось где-то в горле. Она взяла конверт, изучила. Контора существовала, телефон, адрес. Не фейк. Значит, он не просто болтал. Он пошёл в контору, заказал договор. И подделал её подпись. Для чего? Чтобы она, испугавшись, всё же согласилась? Или он уже что-то задумал? Что-то более серьёзное?
Она позвонила. Его телефон был выключен. Позвонила Римме Сергеевне. Та взяла трубку, голос был сладкий, как сироп.
— Мариночка? Наконец-то вспомнила про нас? Мы тут с сыночком скучаем.
— Римма Сергеевна, где Максим?
— А кто его знает. Делами занят. У мужчины дела всегда есть. А тебе зачем?
— Ко мне пришла бумага. Договор дарения. С моей подписью. Только я её не ставила.
Пауза. На том конце провода послышалось шуршание.
— Ну, может, забыла? Или когда злилась, подмахнула что-то? Ты же у нас эмоциональная.
— Я ничего не «подмахивала». Это подделка. И я хочу знать, где он.
— Ты что, на моего сына намекаешь? Что он мошенник? — голос свекрови сразу стал тонким и ядовитым. — Да как ты смеешь! Он тебе жизнь посвятил! Он с тобой, с твоим склочным характером, три года прожил! Это ты ему должна благодарность выказывать, а не обвинения кидать!
Марина закрыла глаза. В висках стучало.
— Передайте ему, чтобы он связался со мной. Иначе я пойду в полицию с этой бумагой.
— Иди, — бросила Римма Сергеевна. — Попробуй. Посмотрим, кто кого. У нас, между прочим, свидетели есть, что ты сама хотела на него квартиру переписать. А теперь передумала и оклеветать решила. Иди, иди.
Связь прервалась. Марина сидела, сжимая в руке телефон, и понимала, что она в ловушке. Он всё продумал. Или не он, а они вместе — мама и сын. «Свидетели». Кто? Его друзья? Которым он рассказывал, какая у него недотрога жена, не желающая делиться? Они подтвердят. И что она сможет доказать? Что подпись не её? Нужна будет экспертиза. Деньги, время, нервы. А пока экспертизу делают, он что? Подаст этот договор в Росреестр? Попробует квартиру перерегистрировать?
Паника, холодная и липкая, подкатила к горлу. Она встала, заходила по квартире. Её крепость. Папина крепость. На которую уже нацелились чужие, жадные руки.
Нужен был юрист. Свой. Но у неё не было денех на хорошего юриста. Она открыла интернет, стала искать, звонить в конторы из рекламы. Везде называли суммы, от которых темнело в глазах. Предоплата, почасовая оплата… Одна пожилая женщина по телефону сказала грубовато: «Милка, если мужик документы подделывает — это уголовщина. Иди в полицию, пиши заявление. А адвоката тебе потом назначат». Но пойти в полицию… Это означало вытащить всё на свет, превратить свою жизнь в публичный скандал. И нет гарантии, что его привлекут. Могут сказать: «семейный спор, разбирайтесь сами».
Она не спала всю ночь. Утром пошла на работу, как в тумане. Коллеги что-то говорили, она кивала, не слыша. В обеденный перерыв она вышла на улицу, села на лавочку у метро, и вдруг её осенило. Контора, которая прислала договор. Они же должны были с кем-то общаться. Кто приходил? Максим? Что он говорил?
Она нашла в контактах телефона номер той конторы, позвонила.
— Здравствуйте, мне на домашний адрес пришёл проект договора дарения, но я его не заказывала. Хочу уточнить, кто к вам обращался?
Девушка на том конце провода поколебалась.
— Мы информацию о клиентах не разглашаем.
— Но это моё имя! Моя квартира! Ко мне пришёл документ с поддельной моей подписью! — голос у Марины срывался. — Я могу обратиться в полицию, и они у вас всё равно всё запросят!
Ещё пауза. Потом девушка сказала:
— Подождите минуточку.
Минута тянулась бесконечно. Марина сжала телефон так, что пальцы онемели.
— Алло? Нам звонила женщина. Представилась вашей матерью. Сказала, что вы очень заняты, сами не можете подъехать, и попросила подготовить проект по вашим данным. Данные она предоставила: ваш паспорт, свидетельство на квартиру. Мы подготовили и отправили. За услуги она оплатила наличными при встрече.
Женщина. Мать. Римма Сергеевна.
— У вас есть её данные? ФИО? Паспорт?
— Нет, мы не копировали. Она оплатила наличными, мы оказали услугу. Всё.
— А вы не запомнили, как она выглядела?
— Нет. У нас много клиентов. Извините.
Марина поблагодарила и положила трубку. Итак, всё ясно. Римма Сергеевна сама пошла в контору, представилась её матерью, заказала договор. Данные… Откуда у неё данные? Паспорт Марины лежал дома. Свидетельство на квартиру — тоже. Максим. Он, пока жил здесь, мог всё сфотографировать. Или просто вынести документы на несколько часов. Она же ему доверяла. Не прятала.
Значит, они действовали вместе. Спокойно, расчётливо. Мать — заказчик, сын — поставщик документов. И, возможно, исполнитель. Теперь у них на руках был договор с «её» подписью. Что дальше?
Вечером, когда она вернулась домой, в дверь позвонили. Она посмотрела в глазок. Максим. Один. С виду спокойный. Она не открыла.
— Марина, открывай. Поговорить нужно.
— Говори через дверь.
— Неудобно. Соседи услышат.
— Мне всё равно.
Он помолчал.
— Хорошо. Получила бумаги?
— Получила. Твоя мама постаралась.
— Она хотела помочь. Чтобы мы, наконец, урегулировали этот вопрос. Ты же сама понимаешь, что так жить нельзя.
— Я живу нормально. А ты — нет. И решил украсть.
— Я ничего не краду! — он повысил голос. — Я предлагаю цивилизованное решение! Мы подписываем договор, и квартира становится нашей общей. На деле, а не на словах. Я же не выгоню тебя. Мы будем жить вместе, как нормальная семья.
— С поддельным документом? — она усмехнулась, хотя внутри всё дрожало. — Это какая-то извращённая логика.
— Ничего не поддельно! — он кричал уже. — Ты сама согласилась! Ты сама говорила, что подумаешь! Я тебя спрашивал!
Она отступила от двери. Ей стало страшно. Не от его крика, а от этой наглой, бредовой уверенности, с которой он перевирал реальность.
— Уходи, Максим. И передай своей маме, что если хоть одна бумага с этой фальшивой подписью куда-то попадёт, я тут же пишу заявление. У меня уже есть копия этого «договора». И я знаю, в какой конторе его делали.
За дверью наступила тишина. Потом он сказал уже тихо, почти шёпотом, но так, что она расслышала каждое слово:
— Ты пожалеешь. Очень пожалеешь.
Она слышала, как он спускается по лестнице. Сел в машину, уехал. Марина прислонилась к стене. Ноги не держали.
На следующий день был выходной. Она пыталась заниматься делами, но не могла сосредоточиться. Глупая мысль крутилась в голове: а вдруг он прав? Вдруг она действительно всё усложняет, портит отношения из-за какой-то бумаги? Может, просто подписать и жить спокойно? Квартира-то останется, она в ней жить будет, он же не выгонит…
Она встряхнула головой. Нет. Это ловушка. Если она подпишет, он станет полноправным хозяином. И тогда… Тогда он может продать эту квартиру. Или взять под неё кредит. Или прописать сюда свою маму. И выгнать её уже сможет на законных основаниях. Нет. Никаких подписей.
Вечером пришла СМС с незнакомого номера: «Марина, это Римма Сергеевна. Встреться со мной завтра. Поговорим по-хорошему. Сама понимаешь, так дело не решится. Кафе на углу твоей улицы, в 14:00. Приходи одна».
Марина перечитала сообщение несколько раз. «По-хорошему». Что это могло значить? Ультиматум? Предложение денег? Или просто попытка давить на жалость?
Она решила пойти. Из любопытства. Из желания посмотреть в глаза этой женщине и понять, насколько далеко та готова зайти.
Кафе было дешёвое, пахло жареным маслом и сигаретным дымом из соседней кальянной. Римма Сергеевна сидела за столиком у окна, пила кофе. На ней была другая бархотка, но та же брошь-стрекоза.
— Садись, дочка, — сказала она без улыбки.
Марина села.
— Я пришла. Говорите.
— Нечего хмуриться. Я ведь с миром. — Римма Сергеевна отпила из чашки, оставив на блюдце след помады. — Я тебя понимаю. Квартира — дело серьёзное. Особенно если от отца осталась. Жалко. Но, деточка, жизнь — она больше, чем квадратные метры. У тебя семья. Муж. Пусть и с характером. И ты его теряешь. Из-за гордыни.
— Это не гордыня. Это здравый смысл.
— Здравый смысл? — свекровь усмехнулась. — Здравый смысл — это когда у женщины есть мужчина, который её защитит, обеспечит. А что ты имеешь? Одинокую старость в однушке? Подумала об этом?
— Я подумала о том, что ваш сын подделал мою подпись. Это преступление.
— Ох, какое преступление! — Римма Сергеевна махнула рукой. — Муж и жена — одна сатана. Что ему твоё, что тебе его — всё общее. Он просто поторопился, перестарался. От любви. От желания быть с тобой на равных. А ты — в полицию собралась. Стыд и срам.
Марина молчала. Смотрела, как за окном проходят люди, спешат по своим делам.
— Вот что я тебе предложу, — понизив голос, сказала Римма Сергеевна. — Ты подписываешь эту дарственную. Но! Мы тут же составляем другую бумагу. Секретную. Что квартира остаётся в твоём пользовании пожизненно. И что без твоего согласия её нельзя продать, обменять, ничего. Просто формальность для душевного спокойствия Максима. И все довольны.
— А зачем тогда вообще эта дарственная? — спросила Марина.
— Чтобы мужчина был хозяином! Чтобы он чувствовал себя человеком! Ты что, не понимаешь таких простых вещей?
— Понимаю, — медленно сказала Марина. — Я понимаю, что вы хотите меня обмануть. Эта «секретная бумага» ничего не будет стоить. А дарственная — будет. Нет, Римма Сергеевна. Не получится.
Лицо свекрови изменилось. Слащавая маска сползла, осталось что-то жёсткое, каменное.
— Тогда пеняй на себя. Мы попробовали по-хорошему.
— Что вы сделаете?
— Что сделаем? Будем жить. А ты… Ты останешься одна. И когда-нибудь, лет через десять, ты вспомнишь этот разговор и поймёшь, какую ошибку совершила. Когда будешь одной больной старухой в своей драгоценной квартире, без семьи, без детей. А у моего Максима будет всё: и новая жена, и дети, и дом. И он будет счастлив. А ты — нет.
Марина встала. Руки дрожали, но она сжала их в кулаки.
— Я готова к этому. Готова быть одной. Но не готовы жить с ворами и мошенниками. Всего вам доброго.
Она вышла из кафе на холодный ноябрьский воздух. В груди было пусто и странно светло. Страх куда-то ушёл. Осталась только усталость и решимость.
Дома она собрала все документы на квартиру, паспорт, свидетельство о браке. Сфотографировала договор дарения. Записала на листок все разговоры, даты, факты. Позвонила в полицию, узнала, в какой отдел нужно обращаться по факту мошенничества. Решила, что завтра пойдёт.
А вечером, когда она уже собиралась ложиться спать, в дверь снова позвонили. Настойчиво, долго. Она не подошла. Потом звонок на мобильный. Неизвестный номер. Она отключила звук. Лёгла, натянув одеяло на уши, как в детстве, чтобы отгородиться от страшных звуков. Но тишина в квартире была теперь иной — звонкой, напряжённой, будто заполненной невидимыми трещинами. Она не спала, прислушиваясь к шорохам дома: скрипнула батарея, щёлкнул холодильник, с улицы донёсся отдалённый гудок машины. Каждый звук заставлял вздрагивать.
Утром, с серым рассветом, пришла ясность, холодная и неумолимая. Ждать больше нельзя. Они не остановятся. Договор с её подписью — это как заряженное ружьё, висящее на стене. Рано или поздно они попробуют выстрелить — подать его в Росреестр, пригрозить судом, шантажировать. Нужно было бить первой.
Она собрала папку: копия того самого договора, распечатки СМС от Риммы Сергеевны, записи телефонных разговоров в дневнике с датами, скриншоты с номерами. Положила паспорт, свидетельство о браке и право собственности на квартиру. Всё это выглядело жалко и ненадёжно — слова против слов. Нужен был свидетель. И он нашёлся.
Она позвонила в ту самую юридическую контору. Попросила того самого менеджера, с которым говорила. Девушку звали Алина.
— Алина, послушайте, мне очень нужна ваша помощь. Это серьёзно. Меня пытаются лишить квартиры. Тот договор, что вы готовили по заказу женщины… та женщина — не моя мать. Она свекровь. И подпись на экземпляре, который вы мне прислали, — поддельная. Мне нужно, чтобы вы дали письменные пояснения. Что к вам приходила именно эта женщина, что она представилась конкретно так. Иначе они уничтожат мою жизнь.
В трубке повисло тяжёлое молчание.
— Я… я не уверена, что могу. У нас политика конфиденциальности…
— Алина, — голос Марины дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. — Они мошенники. Если вы не поможете, они могут попытаться использовать и ваш документ в своих схемах. Это может аукнуться и вам. Давайте встретимся. Просто поговорим. Я у вас в офисе. Сегодня.
Ещё пауза. Потом тихий вздох.
— Хорошо. Приезжайте к трём. Только… только не привлекайте внимания.
Встреча была короткой. Алина, молоденькая и испуганная, втайне от начальства вынесла копию платёжной квитанции, где от руки было написано «за составление договора дарения для дочери» и подпись — размашистая, с росчерком — Р.С. Максимова. Это была пуля. Прямое доказательство, что заказчиком выступала Римма Сергеевна.
С этой квитанцией и собранной папкой Марина поехала в полицию. В дежурной части её долго слушали с каменными лицами.
— Семейные ссоры, бабы дерутся, — буркнул один из сотрудников, но всё же принял заявление о мошенничестве, по статье 159 УК РФ. Зарегистрировал, присвоил номер. — Будет проверка. Ждите звонка от следователя.
Она вышла на улицу. Было уже темно. Но на душе стало легче. Пусть механизм правосудия скрипит и медлителен, но она его запустила. Теперь они — сторона защиты, а она — заявитель.
Звонок раздался через два дня. Незнакомый мужской голос, сухой, официальный.
— Гражданка Петрова? Говорит следователь Дорошин. По вашему заявлению. Нужно придти для дачи объяснений. Завтра, в десять.
В кабинете следователя пахло бумагой, пылью и кофе. Дорошин, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, просматривал её папку.
— Так, — сказал он наконец. — Муж, свекровь, договор, поддельная подпись. Мотив — завладеть квартирой. Понятно. А где они сейчас, эти ваши родственнички?
— Не знаю. Свекровь живёт в Люберцах, в своей квартире. Муж, наверное, у неё.
— Наверное, — повторил следователь без эмоций. — Вызовем, поговорим. А у вас, — он посмотрел на неё поверх очков, — есть желание примириться? Штрафом отделаться? Всё-таки семья была.
— Нет, — чётко сказала Марина. — Никакого примирения. Они планировали преступление. Они могли оставить меня на улице. Я настаиваю на привлечении к уголовной ответственности.
Дорошин кивнул, делая пометку.
— Ваше право. Тогда пишите подробную объяснительную. И оставьте контакты.
На следующий день позвонила Римма Сергеевна. Голос был не сладкий, а сдавленный, полный немой ярости.
— Поздравляю. Добилась. В милицию нагнала. На родного мужа. Мать-одиночку. Ты ведьма. Бесплодная, жадная ведьма.
— Вы всё сказали? — спросила Марина и положила трубку.
А потом пришёл он. Максим. Не звонил в домофон, подкараулил у подъезда, когда она возвращалась из магазина. Выглядел он плохо: осунувшийся, небритый, в той же куртке.
— Марина. Поговорим.
— Нам не о чем говорить. Всё решает следствие.
— Следствие! — он зашёлся кашлем, будто слово обожгло ему горло. — Ты понимаешь, что ты наделала? Маму могут посадить! Ей семьдесят лет!
— Она сама выбрала, куда лезть, — Марина попыталась обойти его, но он перегородил путь.
— Ладно! Ладно, ты выиграла! Мы отступаем! Мы уничтожим этот чёртов договор, мама напишет, что это всё она, что я не при чём! Мы уедем! Только забери своё заявление!
В его глазах была настоящая паника. Не игра, не манипуляция. Животный страх. Видимо, следователь Дорошин провёл с ними очень убедительную беседу.
— Не могу, — покачала головой Марина. — Заявление уже зарегистрировано. Ход расследования от меня не зависит.
— Зависит! — он схватил её за рукав. — Скажешь, что помирилась! Что это недоразумение! Я всё сделаю! Квартира твоя, я исчезну, ты меня больше не увидишь! Клянусь!
Она выдернула руку.
— Ты должен был исчезнуть две недели назад. Сейчас поздно. Отстань от меня.
Она вошла в подъезд, чувствуя его взгляд у себя на спине. Он не кричал, не угрожал. Он просто стоял и смотрел. И в этом молчании было страшнее, чем во всех его прежних скандалах.
Через неделю следователь Дорошин вызвал её снова.
— Ну что, ваши родственнички поют, как соловьи, — сказал он с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Свекровь сразу во всём созналась. Говорит, идея её, сын не знал, документы нашла в столе сама, подпись подделала сама, из лучших побуждений, чтобы сынульку не обижали. Типа, одна я, Фёкла-простофиля.
— А муж?
— Муж твой… — Дорошин помялся. — Муж твой говорит, что ничего не знал. Что мамаша сказала, будто ты сама просила оформить договор, а потом передумала. А когда увидел документ — испугался, но маму выдать не мог. Мол, заблуждался.
— Он лжёт, — ровно сказала Марина. — Он всё знал. Он мне угрожал.
— Доказательств прямых нет, — развёл руками следователь. — Ваше слово против его. А мамаша его берёт всё на себя. Так что, скорее всего, ему максимум — подозреваемый, а потом, возможно, и снимем подозрения. А её… её привлечём. Но учтём возраст, чистосердечное признание, деятельное раскаяние. Шансов на реальный срок — минимум. Скорее всего, условно.
Марина слушала и понимала, что это и есть та самая «правда». Грязная, несправедливая, бытовая. Главный злодей уходит в тень, под защиту материнской юбки.
— И что теперь? — спросила она.
— А теперь — ждём окончания проверки, потом передадим в суд. Вам нужно будет выступать свидетелем. Готовы?
— Готовы, — кивнула Марина.
Дело тянулось три месяца. Суд был мировой, закрытый. Римма Сергеевна на заседаниях выглядела маленькой, несчастной старушкой в скромном платье. Говорила тихо, каялась, плакала, говорила о любви к сыну и о заблуждениях. Максима на процессе не было. Марина давала показания чётко, сухо, без эмоций. Показала квитанцию, объяснения из конторы. Судья, немолодая женщина с усталыми глазами, слушала внимательно.
Приговор: Римме Сергеевне Максимовой — 1 год 6 месяцев лишения свободы условно, с испытательным сроком. Обязать возместить судебные издержки. В отношении Максима Максимова уголовное преследование прекращено за отсутствием состава преступления.
Марина вышла из здания суда. Была уже весна, апрель, солнце припекало. Она остановилась, подставила лицо теплым лучам. Она не чувствовала ни торжества, ни радости. Только огромную, всепоглощающую усталость. И пустоту. Враг был наказан символически. Крепость устояла, но стены её были испачканы грязью, подлостью и судебной волокитой.
Развод прошёл тихо и быстро. Максим не являлся, подал заявление заочно. Через месяц она получила в ЗАГСе новый паспорт, где в графе «семейное положение» стоял одинокий, желанный штамп.
Она продала квартиру. Ту самую, папину, крепость. Не потому, что боялась, что они вернутся. А потому, что больше не могла там жить. Каждый угол напоминал об обмане, каждый скрип паркета — о его голосе. Она взяла ипотеку, добавила деньги от продажи и купила маленькую, но новую однушку в другом районе, в новостройке. Там не было ни отцовских часов, ни старого кресла. Там всё было только её. С чистого листа.
Иногда, поздно вечером, она вспоминала его последний взгляд у подъезда. Полный не ярости, а растерянности и страха. Он проиграл. Но и она не выиграла. Она просто выжила. Отстояла своё право на свой угол, на свою жизнь без паразитов и лжи.
Как-то раз, уже летом, на новой лоджии с чашкой кофе, она поймала себя на мысли, что лицо Максима начинает стираться из памяти. Оставался лишь смутный образ — большой, шумный, неприятный. И чувство — острая, колючая благодарность отцу. За его упрямство, за его каменные слова о крепости, которые в итоге оказались пророческими.
Она допила кофе. Внизу, во дворе, кричали дети. Жизнь, обычная, шумная, продолжалась. И её жизнь — тоже. Одна. Но своя. Полностью и безраздельно своя. И в этой мысли не было больше горечи. Было лишь тихое, усталое спокойствие. Как после долгой и очень грязной работы.
Конец.