У истоков большой мысли
История любит парадоксы. Часто бывает так, что величайшие прорывы национального духа совершаются не под грохот боевых труб и не на руинах покоренных столиц, а в тишине монастырских келий, под скрип гусиного пера. Именно такой момент переживала Древняя Русь в середине XI века — эпоху, когда политическая мощь государства впервые встретилась с глубоким философским осмыслением собственного бытия.
В 1034-м, а может быть, в 1036 году внезапно умер князь Мстислав, один из двух соправителей, державших в своих руках судьбу русских земель. Наследников он не оставил. Эта смерть стала поворотным моментом для русской государственности: трещина, разделявшая Русь, затянулась. Ярослав, переживший брата, «перея власть его всю» и стал, по выражению летописца, «самовластцем Русьстей земли».
Долгая эпоха смут и династических распрей завершилась. Все ресурсы, военные и экономические, стеклись в одни руки. Ярослав к тому времени уже перешагнул порог зрелости. Его авторитет был непререкаем: опытный дипломат, битый жизнью полководец, он обладал всем набором качеств идеального средневекового государя, за исключением, пожалуй, одного — физического совершенства. Хромота князя была заметна всем, но, как писала Воскресенская летопись, народ охотно закрывал глаза на этот изъян: «Бяше же хромоног, но умом совершен и храбр на рати».
Именно «ум совершен» стал главным оружием Ярослава. Христианский мир — и Запад, и Восток — в его лице обрел государя нового типа: деятельного, открытого идеям и, что важнее всего, жадного до книг.
Историк может позволить себе категоричность: в лице Ярослава христианский мир, западный и восточный, обрёл лучшего государя своего века. Человека, понимавшего, что государственное строительство нуждается в фундаменте идей.
Берестово: лаборатория русского духа
Ни одна европейская столица того времени, даже блестящий и надменный Константинополь, не жила столь напряженной умственной жизнью, какой зажил Киев во второй половине 30-х годов XI века. Ярослав, которого потомки заслуженно назовут Мудрым, понимал: стены крепостей защищают тело государства, но его душу защищают смыслы.
Он окружил себя людьми особого склада. Это были «княжьи попы» — священники и монахи, книжники и переводчики. Это были, по всей видимости, повзрослевшие дети «нарочитой чади» — той самой знатной молодёжи, которую некогда Владимир Святославич отдал на «ученье книжное». Первое поколение русской интеллигенции. Их резиденцией стало княжеское село Берестово. Среди этих книжников выделялся инок Иларион, пресвитер церкви Святых Апостолов, «муж благ, книжен и постник». Человек, которому было суждено первым дать голос русскому историческому самосознанию. «Русин» по происхождению, он тяготел к уединению. Летопись сохранила для нас образ его аскезы: на лесистом холме у Днепра он выкопал «печерку малу», где молился втайне от мира. Именно эта крохотная пещера станет зерном, из которого вырастет великая Киево-Печерская лавра.
В Берестове, вероятно, при непосредственном участии Илариона, сформировался уникальный кружок переводчиков. Работа закипела колоссальная. Ярослав собрал писцов и заставил их перекладывать греческую мудрость на славянский язык. Но здесь кроется важнейшая деталь, отличающая культурную политику Ярослава от того, что делали до него болгары или моравы. Если соседи переводили в основном богослужебные книги — то, что нужно для литургии, — то киевские книжники от греков ждали другого: исторического знания, способа осмыслить путь человечества от сотворения мира до нынешних дней.
Они переводили хроники. Они вчитывались в пергаменты, трактующие всемирную историю (под которой тогда понималась история библейская и византийская). Но не из праздного любопытства корпели над древними пергаменами. Образованный слой киевского общества мучил вопрос колоссальной важности: как соотносится история Русской земли с мировым историческим процессом? Где наше место во вселенском замысле? Кто мы в этой грандиозной драме?
Такие вопросы не случайны. Для средневекового сознания не существовало просто «фактов». Любое событие имело смысл лишь в контексте Божественного замысла. Современность осмыслялась в контексте всеобщей истории, поступки оценивались в категориях абсолютного добра и зла, в соотнесении с вечностью. Невозможно было принять крещение и остаться вне всемирного исторического сюжета.
Византийская историософия, которую жадно впитывали в Берестове, была грандиозной и стройной системой. В начале — божественное творение и грехопадение. С этого момента история разделяется на два плана: Священную историю и историю мирскую. Первая вершится по воле Бога, вторая допускает толику человеческой свободы, хотя и неумолимо движется к предначертанному концу. Мир стремится к светопреставлению, к Страшному суду. А пока — светоч истины хранится в ограде богохранимой империи ромеев.
Византийцы верили в концепцию «трансляции империи» (translatio imperii). Всемирная власть переходит от народа к народу: Вавилон, Персия, Македония, Рим. Византия считала себя наследницей и последним звеном этой цепи, финальной точкой мировой истории, последним оплотом истинной веры перед концом света. Василевсы, подобно царям израильским, были помазанниками Божиими и превосходили всех земных владык. Другим народам в этой схеме отводилась роль статистов или варваров, ожидающих просвещения.
Политическая пропаганда и чувство национального превосходства почти заглушили в греческой историософии христианский универсализм. Но методологический каркас — принципы христианской философии истории, готовые формулы для встраивания частного в общее — оказался бесценен.
Именно здесь, в точке соприкосновения с греческой гордыней, родилась русская мысль. Переводчики Ярослава, усвоив византийский метод, отказались принимать византийский вывод. Протоиерей Георгий Флоровский верно заметил, что перевод — это не гимнастика ума, а «становление мысли». Переводя греков, русские книжники учились думать самостоятельно. И результатом этой учебы стал прорыв «русского молчания». Русь заговорила.
Манифест суверенитета: «Слово о законе и благодати»
Около 1037 года Киев праздновал завершение грандиозного строительства — возведение «города Ярослава». За несколько лет в нём появились новые стены, Золотые ворота, собор Святой Софии. Город преображался в образ Божьего Града.Тогда-то Иларион и преподнес князю свое сочинение — первое произведение русской литературы. «Слово о законе и благодати» часто называют проповедью, но это ошибка. Это сложный, глубокий историософский трактат, написанный для тех, кто «преизлиха насытился сладости книжной». «Слово» Илариона насыщено библейским материалом, но это не богословский трактат. Автора занимает философия истории, пусть и в религиозном преломлении. Вопросы, которые он ставит, звучат удивительно современно.
Есть ли закономерность в историческом развитии человечества? Принадлежит ли вселенская история одному избранному народу или благодать изливается на разные «языки»? Русские люди — свободные творцы христианской истории или пассивные восприемники чужой миссионерской проповеди? Как соотносится христианское настоящее с языческим прошлым?
Иларион обращается к библейским текстам, но как он это делает! Цитируя Евангелие от Луки (Лк. 1:68), он смело редактирует смысл, устраняя узкоплеменной оттенок: «Благословен Господь Бог Израилев, Бог христианский, что посетил народ Свой и сотворил избавление ему»). Для Илариона Бог Израилев — это Бог христианский, Бог всех народов, новозаветная Троица.
Центральная метафора «Слова» — антитеза Закона и Благодати. Закон (иудаизм, Ветхий Завет) — это тень, лунный свет, холод ночи. Он был дан одному народу и был «скуп», ибо служил лишь подготовкой, прелюдией. Закон — предтеча благодати, тень истины. Благодать же (христианство, Новый Завет) — это сияющее солнце, тепло, свобода.
«И уже не теснится в законе человечество, но в благодати свободно ходит», — провозглашает Иларион.
Иларион утверждает революционную для того времени идею равенства народов перед Богом. Бог не принадлежит иудеям, как Он не принадлежит и грекам. Благодать, подобно морской воде, покрывает всю землю, «благо и щедро простирается во все края земные». Старые мехи (иудейство) не могут вместить новое вино христианского учения — оно предназначено для «новых мехов», то есть для новых, молодых народов.
Никогда прежде — ни в славянской, ни, быть может, во всей христианской письменности — идея равенства народов не звучала с такой ясностью и силой.
Это был прямой историософский вызов. Иларион выстраивает схему, в которой каждый народ проходит путь от «идольского мрака» к свету Богопознания. Это переход из состояния рабства и исторического небытия к свободе и творчеству. Русь, приняв крещение, не просто скопировала чужой обряд — она вступила в пору исторической зрелости, став полноправным творцом мировой истории.
Русь в мировом потоке: оправдание прошлого и триумф настоящего
Особенно интересно, как Иларион «работает» с русским прошлым. Он не отбрасывает языческую эпоху как нечто постыдное, что следует забыть. Нет, для него время язычества — это время подготовки.
«Вера благодатьная по всей земли простерлась и до нашего языка русского дошла... И вот уже и мы со всеми христианами славим Святую Троицу…»
В центре его повествования — фигура князя Владимира. Воздавая хвалу крестителю, Иларион совершает удивительный маневр: он славит и его предков-язычников, «старого Игоря» и «славного Святослава». Эти князья, говорит он, прославились мужеством во многих странах. «Не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли».
Вдумайтесь в эту мысль. Иларион проводит прямую линию преемственности. Сила и слава языческой Руси были залогом ее будущего величия во Христе. Крещение не разорвало связь времен, а наполнило её высшим смыслом. Русская история целостна: от военных походов Святослава до храмов Ярослава — это единый путь восхождения.
Владимир в трактовке Илариона — фигура титаническая. Он подобен апостолам, но его подвиг даже более удивителен, ибо он пришел к вере не видя Христа, а лишь по сердечному внушению. Иларион подчеркнуто молчит о роли Византии в крещении. В его тексте нет греческих миссионеров, наставляющих русских «варваров». Владимир принимает решение сам, по вдохновению свыше. Это — декларация духовного суверенитета. Русской Церкви не нужны посредники, она предстоит перед Богом напрямую.
Наследник и завершитель
Но «Слово» обращено не только к прошлому. Это гимн настоящему. Иларион пишет в эпоху, когда кажется, что история достигла своего пика. Русская земля процветает. Дело Владимира живет в руках его сына.
Ярослав для Илариона — это библейский Соломон при царе Давиде. Если Владимир начал, то Ярослав завершил и украсил. Описание Киева в «Слове» дышит неподдельной гордостью. «Дом Божий великий», церковь Святой Софии, Золотые ворота — все это делает Киев равным Константинополю и Иерусалиму. Город вручен покровительству Богородицы, и Иларион смело переносит на Киев слова архангельского приветствия: «Радуйся, благоверный град. Господь с тобою!»
Текст Илариона дышит невероятным историческим оптимизмом. Здесь нет византийской угрюмости и ожидания скорого конца света. Напротив, чувствуется энергия молодого народа, который только что вышел на широкую дорогу истории и чувствует в себе силы для великих свершений.
Рождение Русской идеи
Можно смело сказать, что в тишине берестовских келий, в спорах и переводах кружка Ярослава Мудрого, родилась первая формулировка «русской идеи». В чем она заключалась тогда, в середине XI века?
Во-первых, в осознании собственного достоинства. Русь — не окраина мира, не ученик, вечно заглядывающий в рот учителю. Она — «новые мехи» для благодати, страна, призванная к великому служению в «последние времена».
Во-вторых, в идее суверенитета — как государственного, так и духовного. Утверждение, что Владимир крестил Русь по личному озарению, без подсказки греков, было политическим заявлением огромной силы.
В-третьих, в ощущении целостности истории. Мы не отрекаемся от предков, мы стоим на их плечах, преображая их земную славу в славу небесную.
«Слово о законе и благодати» стало программой правления Ярослава Мудрого. Этот «самовластец», хромой князь с книгой в руках, строил не одни только здания, но также смысл существования своего государства. И тот факт, что спустя тысячу лет мы продолжаем вчитываться в строки митрополита Илариона, доказывает: интеллектуальный фундамент, заложенный в берестовском кружке, оказался прочнее любого камня. Двухвековое молчание было прервано. Русский дух обрёл голос — и сразу заговорил о главном. О своём месте в истории. О праве на свободу. О достоинстве. Этот разговор, начатый в берестовской «пещерке», продолжается до сих пор.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.