Обратилась жена к мужу.
Павел сделал паузу, глядя на Лену. Её глаза были широко раскрыты, в них читалась смесь страха и робкой надежды. Павел поймал её напряжённый взгляд, выдержал его несколько секунд, а затем спокойно добавил:
— Мы имеем право на своё жильё. На свой дом. И мы его получим.
С этими словами он нажал кнопку отбоя. Телефон беззвучно лёг на стол, экран погас, оставив после себя лишь тусклое отражение их лиц.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Лена медленно опустила руку, так и не дотронувшись до чашки с чаем. Она смотрела на Павла, пытаясь прочесть в его лице ответ на главный вопрос: «Это конец или начало?»
Павел сделал шаг к ней, взял её ладони в свои. Они были холодными, но его руки — тёплые, твёрдые — словно передавали ей часть своей уверенности.
— Всё будет хорошо, — сказал он тихо, но так, чтобы она услышала. — Мы справимся.
Но на следующий день наступление всех многочисленных Ленкиных родственников по телефону и многочисленным мессенджерам шло по всем фронтам.
Предыдущая глава тут:
Начало рассказа тут:
Утро выдалось серым и тягучим, словно пропитанным невысказанными упрёками. Лена проснулась от настойчивого вибрирования телефона на тумбочке. Экран пылал от уведомлений: десятки пропущенных звонков, голосовые сообщения, короткие, но колючие, как осколки льда, СМС.
Десять вызовов от тёти Гали — той самой, что ещё месяц назад умильно расспрашивала о здоровье их с Павлом сына. Три звонка от двоюродного брата, с которым они не общались полгода. А сверху — голосовое от бабушки, дрожащий, укоризненный голос: «Внученька, как же так?»
Лена машинально потянулась к телефону, но замерла. Сын ворочался в своей кроватке неподалеку, видимо его потревожила вибрация телефона. Женщина невольно начала гладить его спинку — медленные, успокаивающие движения, которые помогали не сойти с ума от накатывающей паники.
На небольшой кухне за стенкой за столом сидел Павел. Его лицо было сосредоточенным, почти бесстрастным, только пальцы, сжимающие телефон, выдавали напряжение. Он безапелляционно забрал дребезжащий телефон жены и методично набирал номера из списка пропущенных вызовов — один за другим, будто шёл по минному полю.
— Виктор Николаевич? — голос Павла звучал обманчиво мягко, с этой особой, сладковато‑ядовитой интонацией, которую Лена знала: так он говорил, когда готовился к бою.
— Вы, кажется, вчера звонили Лене и советовали оставить Олю в квартире? Отлично! Тогда сегодня же мы заселяемся к вам!
Пауза. Лена слышала только приглушённый голос дяди на том конце провода, видимо тот сразу же "сдулся".
— У вас же трёшка, правда? — продолжал Павел, не давая собеседнику опомниться. — Нет? Ах, двушка… Ну что ж. Так Вы уже можете искать съемное жильё, а мы переедем к Вам! У Вас же дети уже взрослые: отдельно от Вас живут, у а нас малый ребенок!
— Постойте, ну вы же сами приводили аргументы, что у Ольги с мужем двое детей, а у нас один. Так вы сейчас вдвоём с женой в Вашей двушке живете, а это, как я понял, непозволительная роскошь?!
— Как это не съедете?! Никакой я не наглец! Ведь каждый должен отдать своё жилье в пользование, если у того больше детей, чем у него?! Ну как Вы предлагаете Лене сделать! А сами чего же?! Мы же не против: пусть Ольга с мужем живут в нашей трешке, а мы - у вас, а вы - уж найдете выход из ситуации. Заселяйтесь в нашу съемную однушку, хозяин как раз ищет квартиросъемщиков!
— Ну вот, твой дядя Витя бросил трубку! — пожал плечами Павел.
Ещё одна пауза — на этот раз длиннее. Лена затаила дыхание, чувствуя, как малыш слегка шевельнулся у груди.
Павел тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую пелену, и набрал следующий номер навязчивых родственников.
Каждый разговор шёл по одному сценарию:
- Родственник начинал с укоризны: «Как вы так можете? Выгонять своих родственников (сестру) с семьей и двумя детьми на улицу? Это же семья! Родные люди»
- Павел перехватывал инициативу: «Раз вы так переживаете за Олю, давайте решим вопрос. Вы готовы предоставить нам жильё? У нас тоже дети!»
- Следовала пауза, неловкое бормотание, попытки уйти от ответа.
- Павел добивал: «Значит, вы готовы жертвовать чужой собственностью, но не своей. Понятно».
И каждый раз — тишина. Кто‑то бросал трубку, кто‑то пытался оправдаться, но ни один не предложил реальную помощь.
Когда последний звонок оборвался, Павел откинул телефон на стол с глухим стуком. Его взгляд упал на Лену — бледную, с покрасневшими от слёз глазами, всё ещё гладящую малыша.
— Видишь? — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. — Все готовы жертвовать чужой собственностью, но не своей.
— Ну что ты молчишь, Лена? Даже твои Крыловы, у которых аж три квартиры, не захотели пускать нас к себе на постой, ссылаясь, что они у них под найм, а твою Ольгу требуют оставить в трешке! — не понимал логики родственников Павел.
Лена сглотнула. Слова застряли в горле, но она всё же прошептала:
— Паш, может… не надо их выселять? — её голос потонул в грохоте грузовика под окном, будто сама улица пыталась заглушить эту мольбу. — Все родственники против нас…
Павел резко встал, отодвинув стул так, что тот скрипнул по полу. Он подошёл к окну, сжал подоконник, глядя на серое, промозглое утро.
— Ну давай не выгонять, — произнёс он наконец, оборачиваясь. В его голосе не было злости — только холодная, трезвая горечь. — Тогда ребёнка сдаём в детдом, а сами — на вокзал. Нормальный вариант?
Лена вздрогнула, прижала малыша ближе к себе.
— Я из‑за принципа новое жильё искать не буду, — продолжил Павел, шагнув к ней. — Они там машину раз в год из салона берут новую, а мы должны по съёмным квартирам бегать?
Его взгляд, жёсткий и прямой, встретился с её глазами.
— Вот тебе сестру жалко, перед родственниками неудобно, отношения портить не хочешь, — он говорил медленно, чётко, будто вбивал гвозди. — А ты не понимаешь, что всем плевать на тебя с большой колокольни?
Лена открыла рот, чтобы возразить, но слова не шли. В голове крутилось: «Он прав… Но как же так? Это же семья…»
Павел глубоко вдохнул, провёл рукой по волосам.
— Лен, — сказал он уже тише, — мы не просим невозможного. Мы просто хотим жить в своём доме. Это не преступление.
***
Павел тяжело вздохнул, его взгляд медленно скользнул по обшарпанному потолку съёмной однушки. Трещина, начинавшаяся от угла и тянувшаяся змейкой к центру, казалась символом их жизни — хрупкой, готовой в любой момент дать новую брешь.
Лена сидела напротив — сгорбившись, будто пыталась стать меньше, незаметнее. Перед ней на коленях лежала папка с документами, и пальцы её нервно, машинально перебирали уголки свидетельства о собственности, словно пытались нащупать в этой бумаге ответы на все вопросы.
— Завтра срок моего ультиматума, — произнёс Павел, намеренно растягивая слова, стараясь заглушить дрожь в голосе. Он сделал паузу, будто взвешивая каждое следующее слово. — Сегодня последний день, когда они могут уйти по‑хорошему.
Он резко встал, задев коленкой шатающийся столик. Тот жалобно скрипнул, чашка с недопитым чаем дрогнула, но не упала. Этот звук — резкий, нервный — будто подстегнул его решимость.
— Поедем вместе, — продолжил он твёрже. — Твоя задача — просто присутствовать. Возьмёшь свидетельство о собственности, покажешь участковому. Я сам всё сделаю!
Лена кивнула, не поднимая глаз. Её плечи слегка подрагивали, а губы дрожали, будто она беззвучно повторяла про себя какую‑то молитву. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом улицы и тиканьем старых часов на стене.
— Они же… — наконец прошептала она, сглотнув ком в горле. — Ольга может устроить сцену. Ты её знаешь — она в слёзы, в истерику, начнёт кричать, что мы бессердечные… А Вадик… — она запнулась, голос дрогнул. — В прошлый раз он чуть соседа не побил, помнишь? Из‑за парковочного места.
Павел резко развернулся, его глаза сверкнули холодным огнём. Он подошёл к дивану, схватил пульт от телевизора и с силой швырнул его на подушки. Звук удара эхом разнёсся по комнате.
— Пусть попробуют! — его голос звучал жёстко, без тени сомнения. — Я не бабулька, которая купится на их увещевания. Надо будет, под конвоем покинут твою квартиру. И пусть потом свои шутки в протоколе описывают.
Он сделал шаг к окну, уставился на серый двор внизу. Машины, припаркованные в хаотичном порядке, детские качели, покрытые инеем, мусорные баки — всё это казалось частью чужого, враждебного мира, в котором им приходилось выживать.
— Лен, — Павел обернулся, его голос смягчился, но не потерял твёрдости. — Мы не делаем ничего плохого. Мы просто хотим жить в своём доме. Это не война. Это возвращение того, что принадлежит нам по праву.
Лена подняла глаза. В них читалась смесь страха и робкой надежды. Она медленно провела ладонью по обложке папки с документами, будто пытаясь нащупать в ней опору.
— А если они откажутся уходить? — её голос был тихим, почти беззвучным. — Если начнут кричать, угрожать…
— Тогда мы действуем по закону, — Павел подошёл к ней, присел на корточки, чтобы смотреть прямо в глаза. — У нас есть документы. У нас есть право. А у них — только эмоции. Эмоции не перевесят бумагу, Лен.
Он взял её руку, сжал в своих. Она была холодной, но его тепло постепенно проникало в неё, будто растапливая лёд страха.
— Я буду рядом. Всё будет хорошо. Просто будь со мной. Просто будь.
Лена глубоко вдохнула, кивнула. Её пальцы перестали дрожать, но в глазах всё ещё стояла тень тревоги. Она посмотрела на свидетельство о собственности, лежащее на коленях, и на мгновение ей показалось, что это не просто лист бумаги — это ключ к новой жизни. К жизни, где у их ребёнка будет своя комната, где они смогут спать спокойно, зная, что завтра их не попросят съехать.
За окном медленно темнело. День подходил к концу, а завтрашний день обещал стать точкой перелома — либо в их пользу, либо…
Павел встал, подошёл к шкафу, достал из ящика папку с копиями документов.
— Собери всё, что нужно. Завтра в девять — выезжаем.
Его голос звучал спокойно, но Лена знала: это спокойствие — лишь маска. За ней скрывалась буря, которую он держал под контролем только ради неё. Ради их семьи.
Продолжение уже на канале. Ссылка ниже ⬇️
Продолжение тут: