Осенний ветер рвал белую штору, превращая её в полощущийся флаг капитуляции. Изольда Павловна стояла босыми ногами на мокром жестяном отливе. Ее ночная сорочка липла к худым бедрам, седые волосы развевались, создавая пугающий ореол. Она не смотрела вниз, в черную бездну двора. Она смотрела прямо перед собой, в уровень пятого этажа, где горели огни чужих окон.
Костя застыл в проеме, чувствуя, как ледяной холод ползет по его собственному позвоночнику, сковывая движения. В голове мелькнула мысль: «Закричу — она дернется. Брошусь резко — соскользнет».
Он включил тот самый «режим ветеринара», который включал, заходя в вольер к раненому тигру. Медленно. Плавно. Никаких резких звуков.
— Изольда Павловна, — произнес он очень тихо, но четко. Голос его звучал ниже обычного, почти вибрацией. — Это я, Костя. Тут сквозняк. Маркиза волнуется.
Она не обернулась. Она продолжала говорить с невидимым собеседником, протягивая руку в пустоту.
— Мама, ты слышишь оркестр? Вступают скрипки. Мне нужно выйти... Зрители ждут. Там выход на сцену?
Она качнулась. Ветер ударил ей в грудь, толкая назад, к спасительной комнате, но она, сопротивляясь стихии, подалась вперед.
Костя сделал шаг. Пол скрипнул.
Изольда вздрогнула, резко повернув голову. Ее глаза были безумными — черные дыры без узнавания. Без осознания в какой реальности она сейчас пребывает.
— Кто здесь?! — выкрикнула она. — Уйдите за кулисы! Вы мешаете выходу примадонны!
— Я ваш костюмер, — нашёлся Костя, делая еще шаг. Он уже был у кровати. До окна оставалось метра два. — Вы забыли шаль, Изольда Павловна. На улице холодно, связки застудите. Петь не сможете.
Аргумент про «связки» сработал на уровне рефлекса, вбитого в ДНК десятилетиями карьеры. Она инстинктивно прикрыла горло ладонью. Этой секунды замешательства Косте хватило.
Он не стал геройски прыгать. Он просто рванул вперед, схватил её за талию — жесткую, хрупкую, как птичий скелет, — и с силой, без всякой нежности, дернул внутрь комнаты.
Они оба рухнули на ковер.
Изольда вскрикнула, ударившись плечом о ножку кресла. Костя навалился сверху, прижимая ее к полу, блокируя руками её запястья, готовый к тому, что она начнет драться, кусаться, вырываться.
Но она не дралась.
Сначала она лежала неподвижно, тяжело дыша. Ее сердце колотилось так сильно, что Костя чувствовал удары через тонкую ткань сорочки.
Потом взгляд ее прояснился. Безумие схлынуло, оставив место ужасу осознания. Она перевела взгляд с лица Кости на распахнутое окно, в которое летели мокрые желтые листья.
— Костя?.. — её губы задрожали. — Что... Что я делала?
— Вы репетировали, — выдохнул он, скатываясь с неё и садясь рядом на пол. Руки у него тряслись крупной дрожью. Адреналин отпускал, и теперь накатывала слабость. — Но выбрали неудачное место.
— Господи, — она закрыла лицо руками. — Мне показалось... мне показалось, что там аплодисменты. Я слышала овации.
Костя поднялся на ватных ногах и с грохотом захлопнул окно. Повернул ручку, надавил всем весом, словно запирая демонов снаружи. Ветер в комнате стих, но холод остался.
— Пойдемте отсюда, — скомандовал он. Теперь он говорил с ней не как прислуга, а как старший. — Вставайте. Пол ледяной.
Он помог ей подняться. Изольда Павловна повисла на нем, маленькая, высохшая, похожая на подбитую птицу. Он довел ее до гостиной, усадил на диван и укутал в плед, который стащил с кресла.
— Ты скажешь ему? — спросила она, глядя в одну точку. Зубы её стучали. — Виталику. Скажешь?
Костя пошел на кухню, набрал в стакан воды, капнул двадцать капель корвалола. Запах лекарства тут же наполнил комнату, перебивая запах ночной сырости.
— Пейте, — он сунул ей стакан в руки. — Если я скажу Виталию, он завтра же замурует вас в «Заре». И с точки зрения закона будет прав. Вот такие чудаческие сцены, как вы устроили на подоконнике, это прямой билет в психоневрологический интернат без права переписки.
Она жадно, давясь, выпила пахучую жидкость.
— Значит... мы молчим?
— Мы молчим, — кивнул Костя. — Но окна я закручу на саморезы. Ручки сниму. Простите, но свободы у вас чуток поубавится.
Изольда горько усмехнулась.
— Свобода... Какая уж тут свобода, когда собственный мозг служит мне тюрьмой.
Она посмотрела на свою руку. На предплечье, там, где Костя схватил ее, уже начинал наливаться темный синяк.
— Он увидит, — Изольда кивнула на руку. — Доктор Покровский. Во вторник. Он спросит, откуда синяки.
Костя нахмурился. Действительно. Синяки на стариках выглядят подозрительно. Скажут — бьет.
— Скажем, что вы упали в ванной. Ударились о кран, — быстро придумал он. — Я завтра куплю мазь, гепариновую. Будем мазать каждые три часа. Ко вторнику должно пожелтеть и стать похожим на бытовую травму.
— А ты умеешь врать, Костя, — тихо сказала она.
— Жизнь научила. Когда хочешь спасти кого-то, кто не хочет спасаться, приходится врать.
Костя посмотрел на часы. Три часа ночи. До приезда знаменитого психиатра оставалось чуть больше двух суток. И теперь он знал: их главный враг — не забывчивость и не Виталий. Главный враг — ночь. И ослабление присмотра.