Закулисье после концерта, народная артистка, символ доброты и тепла, только что спела свои душевные «Носики-курносики».
К ней, робея, подходит женщина с просьбой - её же костюмерша, глаза полны слёз и стыда. Она одна воспитывает детей, а тут страшный диагноз – онкология, нужны деньги на лечение, хоть немного в долг.
И слышит в ответ отказ, не резкий, не грубый, но леденяще-чёткий:
«Нет»
Со стороны звезды, чьи гонорары исчислялись десятками тысяч, для которой не было проблем купить чёрную икру или дефицитную колбасу.
Это не слухи завистников, а правда, которую много лет спустя вынесла на свет бывший концертный директор Валентины Толкуновой, Любовь Майорова.
И эта правда рушит до основания образ трогательной, всепрощающей Валентины Васильевны.
Кто же она была на самом деле? Душевная певица или расчётливая скряга, чью душу навсегда искалечило голодное детство?
Всё началось с увольнения, не Майоровой, а человека, который сделал для Толкуновой очень много - легендарного директора Марка Рапопорта, профессионала старой закалки.
- Его место и заняла новичок - Любовь Майорова. Почему?
Как выяснилось, Толкунова искусно подстроила эту рокировку. Она узнала, что новая помощница имела опыт работы в театре и загорелась идеей, которая стала для Майоровой ловушкой.
«Я всегда мечтала создать свой театр! Вы будете работать со мной над этим проектом!» — воскликнула певица.
Рапопорт был отправлен в отставку, а наивная Майорова, поверившая в звёздные перспективы, оказалась на его месте.
И очень скоро она поняла, в какую игру её втянули. Её первая же гастрольная поездка стала откровенным шоком, с нее и начнем
Первая поездка
После концертов в разных городах артистов традиционно встречали хлебом-солью, делали подарки от местных властей: колбасы, сыры, сладости.
Нормальная практика - поделиться этим с уставшей, голодной командой музыкантов и техников, но не в случае с Толкуновой.
«Валентина Васильевна настойчиво просила запечатывать угощения и везти с собой, — вспоминает Майорова. - В итоге они засыхали и выбрасывались в следующем городе».
Апофеозом абсурда стал жареный поросёнок - роскошный подарок в одном из южных городов.
Радостные музыканты уже предвкушали пир, но прозвучал железный приказ:
«Люба, нарежьте его и храните в холодильнике гостиницы, потом заберем».
Майорова попыталась в очередной раз аккуратно возразить Толкуновой, ведь и правда испортится мясо, ну жалко же. Но тут получила ответ еще резче:
«Значит…»
«Поросенка будем возить, пока не сгниет!»
Это уже, честно говоря, больше походил на принцип – "не доставайся же ты никому!"
Так тушу поросенка неделями возили по стране, перекладывая из холодильника в холодильник, пока от неё не пошёл явственный запах. Её пришлось выбросить, никто так и не получил ни кусочка.
Бабочки
Была и «весёлая» история с коробкой дорогих конфет, когда её наконец-то вскрыли, оттуда вылетели бабочки - настоящие, живые.
Конфеты хранились так долго, что в них завелась моль. Этот анекдотичный случай стал горькой метафорой всей системы её отношений с коллективом.
«Я поражалась: как можно было сочетать чувство самоуважения и такую экономию?» — задавалась вопросом директор.
Музыканты терпели, не от любви, а от безысходности. Работы было мало, а имя Толкуновой гарантировало хоть какие-то, пусть и скудные, заработки, но ропот возрастал с каждым днем.
«Было сложно видеть, как другие звёзды общаются со своими коллективами, — говорит Майорова. — Эдита Пьеха после концертов кормила всю команду в ресторанах.
Кобзон никогда не делил людей на «своих» и «наёмных».
У музыкантов Бабкиной были от неё же квартиры, а у нас даже с получением зарплаты были проблемы».
Слава о чудовищной жадности народной любимицы довольно быстро разлетелась по эстрадному цеху.
Но правда ли, что она была просто «жадной бабой»? Чтобы понять Толкунову, нужно спуститься в самый низ её детства. Туда, где и сформировался этот вечный, панический страх остаться ни с чем.
Дикое детство
Её судьба была искалечена войной: отец, железнодорожник, ушёл на фронт, а вернулся сломленным и превратился в опустившегося, спившегося человека.
Семья мгновенно скатилась в беспросветную нищету, денег не хватало на самое необходимое.
Атмосферу отчаяния усугубляла мать, Евгеша. Её собственного отца арестовали в 1937-м и этот леденящий страх перед государством, перед завтрашним днём, она передала Вале.
Девушка мечтала прославиться на весь Союз, но изначально у неё не было даже приличного наряда для выступлений!
Она вынуждена была постоянно одалживать туфли у Людмилы Зыкиной, будущей народной артистки.
Представьте этот жгучий стыд, эту унизительную зависимость, каждое выступление могло сорваться из-за пары обуви.
Именно тогда, в этой мясорубке нужды и страха, в её душу въелось железное правило: своё - свято.
Всё для своих
Отдать, поделиться - значит обокрасть себя, ослабить, стать уязвимой. Мир делился на «свой круг» (мать, сын) и всех остальных - потенциальных врагов, претендентов на её кровные ресурсы.
Поэтому для посторонних она была ледяной скрягой, а для своих - бездонным источником щедрости.
Сын Николай рос, не зная ни в чём отказа: лучшие игрушки, деликатесная еда, летние поездки на море - всё, чего была лишена она сама в детстве.
Когда в лихие 90-е он связался с дурной компанией и наркотиками, именно Толкунова, используя всё своё влияние и связи, вытащила его из тюрьмы. И как он отблагодарил её?
Когда Валентина Васильевна тяжело заболела и умирала, сын был далеко и приехал только на похороны.
Железная бережливость, которой она пыталась отгородить свою семью от мира, не купила ей даже простого человеческого внимания в последние дни.
Мать, Евгеша, доживала свой век в отдельной квартире с домработницей. Любая просьба о деньгах выполнялась мгновенно.
Вот она, вся трагическая двойственность Валентины Толкуновой.
На сцене она пела о любви, верности, душевной щедрости. В жизни - выстроила неприступную крепость из денег и страха, за стенами которой держала только двоих.
Весь остальной мир, включая преданных музыкантов и больную костюмершу, оставался за воротами. Они были лишь потенциальными просителями, которых нельзя подпускать близко к сердцу и кошельку.
Толкунова была не жадным монстром, а до старости оставалась- травмированным ребёнком, которого война и нищета научили одному:
- доверять нельзя никому
- делиться опасно
- любить можно только кровных, и эту любовь нужно материализовать в вещах, в еде, в деньгах.
Её экономия на коллегах - это не жадность, а ритуал защиты своего, выстраданного, добытого с невероятным трудом мира от вторжения чужих.
Но разве этого достаточно для того, чтобы смотреть в глаза умирающей женщине и говорить «нет»?
Разве детская травма даёт право годами мучить коллектив, возя за собой протухшего поросёнка?
Как вы считаете, это оправдание? Ведь война взрастила миллионы детей, но жадными, пройдя голод, стали единицы. Может быть это все-таки черта характера?