Как только за Виталием закрылась дверь, квартира, казалось, выдохнула. Но воздух в ней остался отравленным. Слово «пансионат» висело под потолком, как тяжелое грозовое облако.
Костя подошел к окну и рванул шторы.
— Свет, — сказал он. — Нам нужно много света. Темнота — друг депрессии, а депрессия — друг вашего сына.
Изольда Павловна сидела в кресле, все ещё сжимая в руке мокрый платок. Она была похожа на сломанную куклу, из которой вынули стержень.
— Это конец, — прошептала она безжизненным голосом. — Покровский... я читала о нем. Светило. Он раскалывает стариков за пять минут. «Нарисуйте циферблат», «назовите десять городов», «отнимите семь от ста». Я завалюсь на первой же цифре.
— Не завалитесь, — Костя повернулся к ней. В нем проснулась здоровая, упрямая злость. Злость на холеных адвокатов, которые считают людей отработанным материалом. А себя мнят кукловодами. — Мы устроим ему такой прием, что он сам засомневается в своей адекватности. Но сначала — уборка.
— Уборка? — Изольда удивленно моргнула. — Зачем?
— Потому что сейчас здесь пахнет старостью и безнадегой. А должно пахнуть свежестью и жизнью. Здесь все должно кричать если не о пышущем здоровье, то о здоровом долголетии. Психиатр должен зайти и увидеть не склеп городской сумасшедшей, а резиденцию культурной дамы. Вставайте, Изольда Павловна. Труд облагораживает. И разгоняет кровь. Движение – жизнь!!!
Следующие пять часов превратились в марафон.
Это была не просто уборка. Это была археология. Костя выгребал из углов вековую пыль. Изольда, сначала вяло, а потом с нарастающим азартом, командовала процессом.
— Этот ковер выбить! Осторожно, ему сто лет. Ручная работа! Из Туркмении в свое время привезли.
— Хрусталь мыть с уксусом, чтобы блестел!
— Эти газеты не выбрасывать! Там статья про меня за 1985 год!
К вечеру квартира преобразилась. Полы скрипели от чистоты, люстра, лишившаяся слоя пыли, сияла всеми оставшимися лампочками, а запах лекарств сменился ароматом лимонного полироля для мебели.
Костя, взмокший и грязный, полез протирать высокое трюмо в прихожей — монументальное сооружение с зеркалом до потолка. Зеркало было мутным, заляпанным, засиженным мухами.
— Надо бы снять верхнюю панель, там паутина, — пробормотал он, вставая на табурет.
Он подцепил пальцами декоративную планку над зеркалом. Она подалась с трудом.
И тут на него посыпался «снегопад».
Сотни. Сотни маленьких желтых, розовых и зеленых бумажек закружились в воздухе, падая на свежевымытый паркет.
Костя спрыгнул с табурета, поймав одну на лету.
Это были стикеры. Те самые клейкие листочки для заметок.
Он поднял один. На нем дрожащим почерком Изольды было написано:
«Газ перекрывать краником вправо. Вправо! Не влево!»
Он поднял другой.
«Нина — дочь. Блондинка. Злая. Любит деньги».
Костя замер. Он начал собирать их с пола, читая один за другим. Это была не просто забывчивость. Это была хроника борьбы. Борьбы человека, который чувствует, как его личность рассыпается, как песок сквозь пальцы, и пытается удержать её с помощью клея и бумаги.
«Сегодня вторник. Таблетки — красная утром, синяя вечером».
«Котлет три штуки. Не съесть кошачий корм!»
«Я — Изольда Павловна Романовская. Певица. Генеральша. Я не дура».
И самое страшное, спрятанное за самой рамой зеркала:
«Если я забуду Витю, я умру по-настоящему. Витя играл Шопена».
Костя поднял голову. Изольда Павловна стояла в дверях гостиной. Она видела этот «листопад». Она не пыталась оправдываться или кричать. Она стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на свои секреты, разбросанные по полу, с бесконечной усталостью.
— Я называю их своими якорями, — тихо сказала она. Голос звучал сухо, без привычного пафоса. — Когда я просыпаюсь утром... иногда не могу понять, где я. Секунду или две. Я смотрю на зеркало. Там написано, кто я.
Костя сжал в кулаке бумажку про Шопена. У него в горле встал ком размером с яблоко. Он думал, что перед ним просто эксцентричная эгоистка. А она каждый день вела борьбу, о которой никто не знал. Этот помпезный «музей» был лишь декорацией, подпоркой, чтобы не провалиться в бездну беспамятства.
— Давно это? — спросил он хрипло.
— Года два. Становится только хуже, Костя. Сначала из памяти выпали имена актеров. Потом названия улиц. Теперь... теперь я иногда боюсь заходить в свою комнату. Мне кажется, там чужие вещи.
Изольда прошла мимо Кости, опустилась на колени (с трудом, суставы хрустнули) и начала собирать бумажки.
— Виталик не должен их видеть, — деловито сказала она, но руки её дрожали. — Он скажет, что это доказательство. Улика. «Мать обклеила дом шпаргалками».
Костя опустился рядом с ней.
— Мы не покажем ему это. Мы используем это.
— Что? — она подняла на него заплаканные глаза.
— Это же гениально, Изольда Павловна. — Костя начал сортировать стикеры. — Это ваша база данных. Внешний жесткий диск. Если мозг сбоит, мы просто загрузим данные в оперативную память перед приходом врача.
Он вскочил, полный решимости.
— Так. Вставайте. Сегодня у нас вечер викторины. Мы вызубрим эти стикеры так, что вся информация будет отскакивать от зубов.
Следующие три часа напоминали подготовку студента к экзамену по сопромату в ночь перед сессией.
Костя превратился в инквизитора.
— Какой сейчас год? — резко спрашивал он, расхаживая по кухне.
— Две тысячи... двадцать... четвертый? — неуверенно отвечала Изольда.
— Правильно. Кто президент?
— Ну, этот... — она щелкала пальцами.
— Изольда Павловна! Стыдно не знать власть в лицо. Повторяем!
Они разобрали даты рождения детей. (Нина — 1980, Виталий — 1975). Разобрали цены на хлеб (важный вопрос на проверку связи с реальностью). Вспомнили адрес, индекс и телефон поликлиники.
Когда она отвечала верно, Костя давал ей дольку шоколада. Когда ошибалась — заставлял писать ответ на бумаге десять раз.
К ночи они оба вымотались до звона в ушах. Маркиза, глядя на сумасшедших людей, ушла спать в ванную.
— Сто отнять семь! — внезапно выкрикнул Костя, наливая остывший чай.
— Девяносто три! — рефлекторно отбила Изольда.
— Еще минус семь!
— Восемьдесят... восемьдесят шесть!
— Браво!
Изольда Павловна откинулась на спинку стула и впервые за вечер рассмеялась. Искренне, громко, заливисто.
— Господи, Костя... Я чувствую себя школьницей, которую натаскивают перед экзаменом. Давно я так не напрягала мозги. Знаешь... туман вроде рассеялся. Я чувствую себя как-то... четче. Осознанней.
— Мозг — это мышца, — улыбнулся Костя. — Мы её просто прокачали.
Изольда посмотрела на него долгим, теплым взглядом.
— Ты хороший парень, Костя. Почему жена тебя бросила? Дура была?
Костя помрачнел.
— Она не дура. Ей просто хотелось быть женой успешного владельца клиники, а не волонтера, который тратит всю прибыль на бесплатные операции бездомным собакам. Я плохой бизнесмен, Изольда Павловна. Я не умею проходить мимо чужого горя. А это по нынешним временам невыгодно.
— Зато человечно, — твердо сказала она. — А человечность нынче дефицит. Подороже антиквариата будет.
Она потянулась к блокноту, лежащему на столе, оторвала новый желтый стикер. Написала что-то быстро, пряча листок ладонью.
— Это тебе. На память, — она приклеила стикер Косте на лоб, прямо в центр.
Он скосил глаза, пытаясь прочесть, потом отлепил.
Там было написано: «Костя. Добрый. Не сдает своих».
Костя почувствовал, как защипало в глазах. Эта маленькая бумажка стоила больше, чем все дипломы в его жизни.
— Ладно, — он неловко кашлянул. — Пора спать. Завтра день тишины перед битвой. Отдыхаем, гуляем, дышим. Никакой зубрежки. Мозг должен перезагрузиться.
Изольда кивнула и пошла в свою спальню, шарканьем тапочек нарушая ночную тишину. В дверях она обернулась.
— Спокойной ночи... Константин.
Она назвала его по имени. Правильно.
Костя пошел в свою «конуру». Настроение было боевое. Они справятся. Они обманут этого доктора, видит бог, они сыграют этот спектакль блестяще.
Он разделся, лег на свой пыточный диван и уже начал проваливаться в сон, как вдруг в тишине квартиры раздался звук.
Глухой стук. Потом звон разбитого стекла. И тишина.
Костя подскочил как ужаленный. Сон слетел мгновенно.
Звук донесся из комнаты Изольды.
Он босиком выскочил в коридор.
— Изольда Павловна?
Тишина.
Он толкнул дверь спальни. В свете уличного фонаря он увидел перевернутый прикроватный столик. Осколки графина блестели на полу.
Кровать была пуста.
Окно было распахнуто настежь. Осенний ветер раздувал штору, как белый саван. Изольда Павловна стояла на подоконнике. В одной ночной рубашке. Она смотрела вниз, на мокрый асфальт пятью этажами ниже, и раскинув руки в стороны, словно готовясь к последней арии.
— Я не полечу, мама... — бормотала она в пустоту, обращаясь к теням. — Крыльев нет... Или есть?
Костя замер в дверях, боясь даже дышать. Одно неверное движение, один резкий звук — и битва будет проиграна окончательно и бесповоротно.