Когда Максиму было три месяца, свекровь сказала мне собирать вещи. Просто так, за завтраком, между глотками чая.
— Нина, мы тут с Валерой подумали. Квартира маленькая, нам тесно втроём. Тем более с ребёнком. Вы бы поискали что-нибудь своё.
Я поперхнулась чаем. Валера, мой муж, смотрел в тарелку, будто там что-то невероятно интересное.
— Вера Павловна, как это — поискали? У нас денег нет на съём. Валера только устроился на работу после армии.
— Ну вот и копите потихоньку. А пока можете у твоих родителей пожить.
— У меня нет родителей. Я из детдома.
Она поморщилась, будто я сказала что-то неприличное.
— Ну тогда комнату какую-нибудь снимите. В общежитии. Валера, скажи ей.
Валера наконец поднял глаза.
— Нин, ну мы правда не рассчитывали, что вы надолго. Думали, пару месяцев и съедете.
Я посмотрела на него, не веря своим ушам.
— Валер, у нас ребёнок грудной. Ему три месяца. Куда мы пойдём?
— Ну разберёшься как-нибудь. Ты же девушка взрослая.
Максим заплакал в коляске. Я встала, взяла его на руки, начала укачивать. Руки тряслись.
— То есть вы хотите выгнать меня с трёхмесячным ребёнком на улицу?
— Никто тебя не выгоняет, — свекровь налила себе ещё чаю. — Просто говорим — надо съезжать. Мы своё отжили, хотим спокойствия. А с ребёнком шум, крик, бессонные ночи. Нам это не нужно.
— Но это ваш внук!
— Ну и что? Мы уже вырастили своих детей. Теперь ваша очередь. Растите сами.
Я ушла в комнату, закрылась. Максим сосал грудь, сопел тихонько. Я гладила его по головке и не понимала, что делать. Денег не было совсем. Зарплату Валеры не давали ещё, он только месяц как вышел на стройку. Мои сбережения кончились на роддом и первые вещи для малыша.
Вечером попробовала поговорить с Валерой ещё раз. Он лежал на диване, смотрел телевизор.
— Валер, ну подумай. Нам правда некуда идти.
— Нин, я уже сказал — разберёшься. Найдёшь комнату, поживёте. Накоплю денег, сниму что-нибудь побольше, заберу вас.
— А когда это будет?
— Не знаю. Месяца через три, может.
— Три месяца? Валер, ребёнку холодно будет! Осень на носу!
— Ну купишь обогреватель. Не умрёте же.
Он отвернулся к телевизору. Разговор окончен.
Комнату нашла через неделю. Знакомая девочка с работы подсказала — её тётка сдаёт угол в коммуналке. Восемь тысяч в месяц, удобства общие. Я пошла посмотреть.
Комната оказалась крохотной — метров десять, не больше. Одно окно, кровать, стол, табуретка. В углу плитка электрическая. Холодильника нет, только тумбочка для продуктов.
— Ну что, берёшь? — тётка смотрела на меня оценивающе. — Только сразу предупреждаю — дети нежелательны. Орать будет — выселю.
— Он не орёт. Спокойный.
— Ну ладно. Тогда восемь в месяц плюс коммуналка. Отдельно за свет посчитаем, если плитку будешь пользовать.
Я согласилась. Выбора не было.
Вещи собрала за вечер. Вернее, собирать было нечего — несколько кофточек, джинсы, куртка. Детских вещей побольше — распашонки, ползунки, памперсы, бутылочки. Всё поместилось в две сумки.
Свекровь проводила меня до двери молча. Валера на работе был. Только когда я уже выходила, она сказала:
— Ключи оставь. Вдруг передумаем квартиру сдавать.
Я положила ключи на полку в прихожей. Взяла сумки, коляску, вышла. Дверь закрылась за спиной с глухим щелчком.
В коммуналке было холодно и сыро. Соседи попались тихие, но чужие. Я приходила с работы — нянька сидела с Максимом, я ей платила четыре тысячи в месяц, — кормила сына, укладывала спать. Потом сидела на кровати и считала деньги. Зарплата двадцать пять тысяч. Минус восемь за комнату, минус четыре за няньку, минус три за коммуналку, минус пять за еду. Оставалось пять тысяч. Из них памперсы, детское питание, одежда Максиму по мере роста. Я переставала покупать себе всё лишнее. Донашивала старые вещи, пока не расползались по швам.
Валера звонил редко. Раз в неделю, а то и реже. Спрашивал, как дела, как Максим. Я говорила — нормально. Он говорил — вот и хорошо. Обещал приехать, но не приезжал. Один раз я напомнила про деньги.
— Валер, ты обещал через три месяца снять нам квартиру побольше.
— Нин, я пока не накопил. Работа нестабильная, то платят, то задерживают.
— Но обещал же.
— Ну обещал. Не получается пока. Потерпи.
Я терпела. Максим рос. Начал переворачиваться, потом сидеть, потом ползать. В комнате было тесно, ему негде разгуляться. Я стелила одеяло на пол, он ползал по нему, хватал игрушки. Я сидела рядом, смотрела и думала — когда же это кончится.
Прошёл год. Максиму исполнилось полтора. Он уже ходил, говорил первые слова. Валера приехал один раз на день рождения. Привёз плюшевого мишку, посидел полчаса, уехал. Я спросила про квартиру. Он отмахнулся.
— Нин, ну не сейчас. Давай попозже обсудим.
Попозже так и не наступило. Он звонил всё реже. Потом перестал совсем. Я написала ему сообщение — Валера, ты вообще помнишь, что у тебя семья? Он ответил через три дня — помню, занят просто очень.
Я поняла — он не собирается нас забирать. Вообще. Мы для него закрытая страница. Было больно, обидно, страшно. Но я не плакала. Максим требовал внимания, заботы. Некогда было на слёзы.
Устроилась на вторую работу. По вечерам печатала тексты на дому. Копеечные деньги, но хоть что-то. Няньке повысила оплату до пяти тысяч, чтобы сидела подольше. Максима видела урывками — утром полчаса, вечером час перед сном. Он рос без меня, и это разрывало сердце. Но выбора не было.
Прошло ещё полгода. Максиму два года. Я нашла работу получше, стала получать сорок тысяч. Сняла однушку в панельном доме на окраине. Тесную, но свою. С кухней, ванной, без соседей. Мы переехали, и я впервые за долгое время почувствовала — живу. Не выживаю, а живу.
Максим пошёл в садик. Сначала плакал, не хотел. Потом привык, начал рассказывать про воспитательницу, про детей. У меня появилось больше времени. Я записалась на курсы, получила новую специальность. Нашла работу с зарплатой шестьдесят тысяч. Мы стали жить нормально — не богато, но без постоянной экономии на всём.
Валера не звонил. Я написала ему сама — подавай на развод, я устала ждать. Он согласился без разговоров. Развелись быстро, через загс. Алименты он платил первые три месяца, потом перестал. Я не стала требовать через суд. Не хотела иметь с ним дела.
Максим рос спокойным, добрым мальчиком. Спрашивал про папу редко. Я говорила — папа занят, работает. Он кивал, больше не спрашивал.
Однажды вечером, когда Максиму было два с половиной, раздался звонок в дверь. Я открыла — стоят Валера со свекровью. Оба похудевшие, осунувшиеся. Вера Павловна первая заговорила:
— Ниночка, здравствуй. Можно войти?
Я молча посторонилась. Они прошли, разулись, сели на диван. Максим выглянул из комнаты, спрятался за моей ногой.
— Это кто, мама?
— Это... родственники, сынок. Иди, играй.
Он убежал. Я села напротив свекрови и Валеры, сложила руки на коленях.
— Слушаю.
Вера Павловна заёрзала, посмотрела на сына. Тот молчал, изучал пол.
— Нина, мы тут подумали... У нас сложная ситуация. Квартиру продали, долги отдать. Снимаем сейчас комнату, но денег не хватает. Я на пенсии, Валера без работы. Хотели спросить — может, нам у тебя пожить? Временно. Месяца на два, пока не разберёмся.
Я смотрела на них и не верила своим ушам.
— Пожить у меня?
— Ну да. Видим же, квартира нормальная. Места хватит. Мы много не требуем, угол какой-нибудь. На полу постелем.
— Вера Павловна, вы серьёзно?
— Конечно, серьёзно. Мы же семья. Должны помогать друг другу.
Я встала, прошлась по комнате. Внутри кипело.
— Семья. Интересно. А когда вы выгоняли меня с трёхмесячным ребёнком на улицу, вы о семье думали?
Свекровь поджала губы.
— Ну это было давно. Мы тогда не подумали. Извини.
— Не подумали. Я два года жила в коммуналке. В одной комнате. Без нормальной кухни, без горячей воды. Работала на двух работах, чтобы прокормить сына. А Валера даже не звонил. И теперь вы приходите и просите приюта?
— Нина, ну мы же поняли, что были неправы, — Валера наконец заговорил. — Извини нас. Мы дураки были. Но сейчас правда тяжело. Мама старая, я без работы. Помоги нам.
— Помочь? Как вы помогли мне?
— Ну мы ошиблись! — Вера Павловна повысила голос. — Люди же имеют право на ошибку! Неужели ты так жестока, что не пустишь на порог?
Я посмотрела на неё долгим взглядом.
— Жестока? Вера Павловна, вы выгнали меня с грудным ребёнком в осень. Мы мёрзли в той комнате. Я топила электроплиткой, потому что батареи еле грели. Максим болел три раза за первую зиму. Я не спала ночами, работала, чтобы на лекарства хватило. А вы называете меня жестокой?
— Ну прости, прости уже! Что ещё надо? На коленях встать?
— Не надо ничего. Просто уйдите.
Валера встал.
— Нин, ну подумай. У нас правда денег нет. Нам на комнату не хватает. Хоть на месяц пусти.
— Нет.
— Нина, я же отец Максима!
— Отец? — я усмехнулась. — Ты видел его три раза за два года. Алименты платил три месяца. Какой ты отец?
— Но я же... я хотел, просто не получалось.
— Не получалось. Понятно. Ну так вот — и у меня сейчас не получается вас приютить. Извините.
Вера Павловна вскочила.
— Ну ты и стерва! Своих бросить можешь!
— Своих? Вы мне не свои. Вы чужие люди. Которые когда-то сделали мне больно. Очень больно.
— Мы же извинились!
— Извинения не отменяют прошлого. Я простить могу. Но пустить к себе — нет. Не хочу, чтобы мой сын рос рядом с людьми, которые когда-то выкинули его на улицу.
Валера попытался ещё раз.
— Нин, ну хоть денег дай. Сколько можешь. На первое время.
Я достала из кошелька пятьсот рублей, протянула.
— Вот. Это всё, что я могу дать. Уходите.
Вера Павловна швырнула деньги на пол.
— Нам не нужна твоя милостыня! Валера, пошли. Гордость ещё есть.
Они ушли, хлопнув дверью. Я подняла пятисотку, положила обратно в кошелёк. Села на диван, закрыла лицо руками. Хотелось плакать, но слёзы не шли. Просто сидела, дышала.
Максим выглянул из комнаты.
— Мама, ты чего?
— Ничего, солнышко. Просто устала немного.
— Они плохие люди?
— Почему ты так решил?
— Ты на них ругалась. Ты никогда не ругаешься просто так.
Я обняла его, прижала к себе.
— Они не плохие. Просто... сложные. Иди, играй. Скоро ужинать будем.
Он убежал. Я осталась сидеть на диване. Думала о том, что произошло. Жалела ли я, что не пустила их? Нет. Ни капли. Они сделали свой выбор тогда, когда мне было тяжелее всего. А теперь пришли просить о помощи, прикрываясь словом «семья».
Но семья — это не кровное родство. Это люди, которые рядом в трудную минуту. Которые не бросают, когда тяжело. Моя семья — это Максим. Только он. И я не позволю никому причинить ему боль. Даже его родному отцу и бабушке.
Вечером позвонила подруга Оля. Я рассказала про визит Валеры и свекрови. Она выслушала, помолчала.
— Нин, ты правильно сделала.
— Думаешь?
— Уверена. Они тебя предали тогда. Бросили с ребёнком на руках. А теперь пришли, как ни в чём не бывало, просить помощи. У них совести нет.
— Может, я всё-таки слишком жестоко?
— Нет. Это не жестокость. Это справедливость. Ты им ничего не должна.
— Но они же в беде.
— И пусть разбираются сами. Ты разбиралась когда-то. Без их помощи. Выжила, встала на ноги. Теперь их очередь.
Я повесила трубку. Оля права. Я ничего им не должна. Совсем ничего.
Максим заснул быстро. Я сидела рядом, гладила его по волосам. Думала о том, через что прошла. Холодная комната в коммуналке. Бессонные ночи. Работа на износ. Страх, что не справлюсь. И вот теперь — своя квартира, стабильная работа, счастливый ребёнок. Я всего добилась сама. Без их помощи. Без Валеры, без свекрови, без кого бы то ни было.
И теперь они хотят пожинать плоды моего труда. Жить в квартире, которую я оплачиваю. Есть еду, которую я покупаю. Греться в тепле, которое я создала. Нет. Не получится.
Валера звонил ещё несколько раз. Я не брала трубку. Потом он написал сообщение: «Нина, ну нельзя же так. Мы же люди. Помоги хоть чем-нибудь». Я не ответила. Через неделю он перестал писать.
Вера Павловна появилась у подъезда как-то утром. Я выходила с Максимом в садик, она стояла у ворот. Худая, в поношенной куртке.
— Ниночка, подожди. Поговорить надо.
— Не о чем нам говорить.
— Ну как не о чем? Мы же родня. Я бабушка Максимушки.
— Бабушка, которая выкинула его на улицу в три месяца. Он вас не знает и знать не будет.
— Нина, я ошибалась тогда. Прости меня. Я старая дура. Не подумала.
— Простить я могу. Но это не значит, что пущу в свою жизнь.
— Хоть Максима покажи. Посмотреть на внука.
Я посмотрела на Максима. Он держался за мою руку, смотрел на старуху настороженно.
— Максим, это бабушка. Хочешь с ней познакомиться?
Он покачал головой.
— Нет.
— Слышали? Ему не нужна бабушка, которая его не любила. До свидания, Вера Павловна.
Я повела Максима дальше. Свекровь стояла у ворот, смотрела нам вслед. Мне было её жалко. Но только немного. Очень немного.
Прошло ещё несколько месяцев. Валера больше не объявлялся. Вера Павловна тоже. Я жила своей жизнью. Работала, растила сына, строила планы. Откладывала деньги на первый взнос по ипотеке. Хотела купить свою квартиру. Не съёмную, а свою. Чтобы точно знать — мы с Максимом защищены. У нас есть дом. Наш дом.
Подруга Оля как-то спросила:
— Нин, а не грызёт тебя совесть? Ну что не помогла?
Я подумала.
— Нет. Совесть молчит. Я помню, как они меня выгнали. Как мне было страшно. Как я плакала ночами, не зная, что делать. Как работала до изнеможения, чтобы прокормить сына. Они не заслужили моей помощи.
— А если бы попросили нормально? По-человечески?
— Они и так попросили. Но извинения не стирают прошлого. Я могу простить. Но забыть — нет.
Оля кивнула.
— Наверное, ты права.
— Я знаю, что права.
Максим подрастал. В три года пошёл на танцы. Оказался способным, гибким. Преподавательница хвалила. Я смотрела на него и радовалась. Мой мальчик. Мой сын. Которого я вырастила одна. Без отца, без бабушки, без чьей-либо помощи. И он вырос хорошим. Добрым, весёлым, умным.
Иногда думала — а если бы Валера не бросил? Если бы мы жили семьёй? Было бы лучше? Не знаю. Может, и было бы. Но судьба распорядилась иначе. И я не жалею. Потому что прошла через огонь и воду. Закалилась. Стала сильной. Научилась полагаться только на себя. А это дорогого стоит.
И когда Валера со свекровью пришли просить помощи, я не почувствовала торжества. Не подумала — вот вам, получите. Просто спокойно отказала. Потому что они чужие. Давно уже чужие. И места в моей жизни для них нет. Совсем.