В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем ходиков в коридоре да тяжелым дыханием Нины. Она замерла с телефоном у уха, палец застыл в миллиметре от кнопки вызова.
Костя, не говоря ни слова, прошел мимо нее. Спокойно, будто шел за хлебом, а не спасал свое будущее от наряда полиции. Он подошел к раковине, наклонился и заглянул в мусорное ведро. Сверху, прямо на картофельной кожуре, лежала она — маленькая серебряная ложечка с почерневшим от времени черенком.
Видимо, Изольда, смахивая крошки со скатерти после завтрака, машинально сгребла в мусор и столовый прибор. Это была классика: мозг отключался на секунду, а рука действовала на автомате.
Костя достал ложку двумя пальцами. Поднес ее к свету, чтобы Нина увидела вензель.
— Вот она, — сказал он ровным голосом. — В мусорке лежала. Наверное, с салфеткой случайно смахнули.
Нина медленно опустила телефон. На её лице, покрытом слоем матовой пудры, отразилась сложная гамма эмоций: разочарование (шоу с арестом отменяется), злость (её выставили идиоткой) и брезгливость.
Она выхватила ложку у Кости из рук, едва не царапнув длинными ногтями по ладони.
— Фу! — сморщила она нос. — В помойке! Как это типично для этого дома... Сплошная антисанитария! Мама, как ты могла выкинуть фамильное серебро в картофельные очистки?!
Изольда Павловна стояла, опираясь рукой о стену. Её лицо посерело. Она прекрасно понимала, кто выкинул ложку. Она помнила этот момент: как торопливо убирала со стола, боясь, что Костя увидит пятно, и затем... провал. Черная дыра.
Стыд жег ее изнутри. Признаться дочери в своей немощности было смерти подобно.
Костя перехватил ее испуганный взгляд.
— Это я виноват, — громко сказал он. — Я убирал со стола утром. Торопился к Маркизе, не заметил, как смахнул всё вместе с крошками в ведро. Моя вина. Извините.
Изольда вскинула на него глаза. В них читалось изумление. Он взял вину на себя. Перед этой гарпией.
Нина презрительно фыркнула. Это объяснение ее вполне устроило — оно подтверждало её теорию о никчемности «прислуги».
— Я так и знала! — торжествующе заявила она. — Руки-крюки! Мама, ты слышишь? Он не вор, он просто криворукий идиот. Тебе самой не страшно доверять ему кошку? Если он ложку от мусора отличить не может, как он лекарства дозирует?
Она бросила грязную ложку в мойку, где та со звоном ударилась о видавшую виды керамику.
— Ладно. Мне пора. У меня маникюр через полчаса, и так время потратила на этот цирк.
Она подошла к трюмо, забрала свою сумку. Уже в дверях, не оборачиваясь, бросила:
— Но Виталику я все равно скажу. Чтобы прислал нормальную проверку. Живете тут в грязи, ложки по помойкам валяются... Позорище.
Дверь хлопнула. Скрежет ключа в замке прозвучал как выстрел.
Наступившая тишина была оглушительной.
Изольда Павловна медленно прошла на кухню и села на табурет. Она выглядела так, словно из неё выпустили воздух. Великая артистка покинула сцену, осталась старая, испуганная женщина.
Костя молча взял ложку из раковины. Намылил губку, тщательно, до скрипа отмыл серебро от налипшей грязи. Вытер полотенцем. Положил на стол перед хозяйкой.
Блестящий металл отражал свет лампы.
— Спасибо, — тихо, почти неслышно произнесла Изольда. Она не смотрела на него, разглядывая свои руки. — Вы соврали ей.
— Я просто сгладил ситуацию, — Костя включил чайник. Щелкнула кнопка. — Нине не обязательно знать детали нашего быта. Ей нужны поводы для скандала, а не правда.
— Она бы меня загрызла, — прошептала Изольда. — Если бы узнала, что я... что это я сделала. Она бы сказала: «Мать спятила, опасна для общества». И всё. Конец.
— Не загрызет, — Костя поставил перед ней чашку. Пар поднимался над горячим напитком, пахнущим бергамотом. — Пейте. Вам надо успокоиться. Вот руки как дрожат.
Изольда обхватила чашку старческими ладонями, пытаясь согреться.
— Знаете, Костя... Мой второй муж, Виктор, он был... похож на вас.
Она вдруг улыбнулась, и эта улыбка на мгновение стерла с её лица лет десять. Сквозь маску старухи проступила та самая кокетка с выцветших фотографий.
— Он тоже вечно брал вину на себя, — продолжила она, глядя куда-то сквозь стену. — Я была тогда на пике славы. Характер — порох! Чуть что не так — тарелки об стену, крик! А он... Он был талантливый пианист, но мягкий. Тряпка, как говорили мои подруги.
Она хмыкнула, покручивая кольцо на пальце (единственное, которое еще налезало на узловатый сустав).
— Однажды мы были на приеме в посольстве. И я... я перебрала с шампанским. И ляпнула какую-то глупость послу Франции. Скандал назревал жуткий. А Витя встал, громко рассмеялся и сказал, что это он научил меня этой дурацкой шутке и перевел неправильно. Все посмеялись над ним. Назвали его необразованным. А меня простили.
Она помолчала.
— Я тогда даже спасибо не сказала. Считала, что так и надо. Королеву должна защищать свита. А он просто любил меня... Дурак.
Костя слушал, прислонившись бедром к подоконнику. Впервые он видел в ней не капризную «бабку», а человека, у которого зудит прошлое.
— Где он сейчас? — спросил Костя.
— Умер. Спился, когда я ушла к генералу. Я ушла, потому что Витя не мог дать детям ничего, кроме музыки. А детям, знаете ли, нужны зимние сапоги и путевки в «Артек»... Генерал дал всё. Но он их не любил. А Витя любил.
Она вздохнула, резким движением смахивая несуществующую пылинку со стола.
— Вот так живешь-живешь, думаешь, что строишь крепость, а на старости лет оказываешься в ней одна. И ложки в мусорном ведре находишь.
Настроение у неё явно поползло вверх. Воспоминания, где она была молодой и желанной, подействовали лучше валерьянки. Изольда расправила плечи.
— Ладно, хватит лирики. Чай остыл. Налейте-ка мне еще кипятку. И подвиньте сахарницу.
Костя взял чайник. Изольда Павловна расслабленно откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. В этот момент она выглядела почти умиротворенной, домашней. Впервые за эти дни.
— Вот, пожалуйста, — Костя поставил чайник обратно на подставку.
Изольда не открывая глаз, протянула руку в его сторону, словно ища поддержки или просто желая коснуться живого человека.
— Спасибо, Виталик, — мягко сказала она. — Ты всегда был заботливым мальчиком, когда не слушал отца.
Костя застыл. Рука с чайником зависла в воздухе.
Он посмотрел на Изольду. Она не шутила. Лицо её было спокойным, расслабленным. В тумане её болезни время и лица смешались. Для неё сейчас, в этой теплой кухне, не существовало сорокалетнего циничного адвоката, который мечтает сдать её в приют. Был только любящий сын, который заботится о маме. Сын, которого она придумала на месте Кости.
Костя медленно поставил сахарницу перед ней. Поправлять её? Сказать: «Я не Виталик, я Костя, ветеринар»? Разрушить этот момент покоя?
— Пей, мам... то есть, Изольда Павловна, — он вовремя прикусил язык, но она уже не слышала оговорки.
Она улыбалась своим мыслям, помешивая ложечкой — той самой ложечкой, выуженной из ведра и тщательно отмытой — чай.
А Костя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Если она начнет путать его с сыном при посторонних — это конец. Но сейчас... сейчас он не посмел разрушать ее реальность.