В этот раз беда пришла тихо.
После истеричного налета Нины Изольда Павловна ждала продолжения. Она напоминала зверька, затаившегося в норе: вздрагивала от шума лифта, не подходила к окнам, а шторы в гостиной задернула так плотно, что в квартире воцарился вечный сумрак. Атмосфера царила прям-таки подвальная.
Костя занимался проводкой. Старая советская розетка в коридоре искрила каждый раз, когда кто-то пытался включить пылесос. Занятие было медитативным: зачистить жилу, затянуть клемму. Это успокаивало.
Звонок в дверь раздался в четыре часа дня. Это был не длинный, требовательный звон, как у соседки, и не нервный, прерывистый, как у Нины. Это было два коротких, четких сигнала. Уверенных. Так звонит либо полиция, либо человек, который точно знает, что имеет право войти.
Изольда Павловна, перебиравшая гречку на кухне (занятие для моторики, которое придумал Костя), уронила горсть крупы на пол.
— Это он, — одними губами произнесла она. — Виталик.
Костя вытер руки о тряпку.
— Сидите здесь. Я открою.
— Нет! — она вскочила, опрокинув миску. Гречка с сухим шорохом разлетелась по линолеуму. — Ты не понимаешь... Виталик не Нина. С ним нельзя молчать. Если я не выйду, он решит, что я в маразме.
Она поспешно оправила платье, провела ладонями по волосам, пытаясь пригладить седые вихры. В её движениях была суетливость школьницы, стоящей перед кабинетом директора.
Костя открыл дверь.
На пороге стоял мужчина лет сорока пяти. Высокий, сухой, подтянутый. На нем было дорогое кашемировое пальто песочного цвета и безупречно начищенные ботинки. В руке — кожаный портфель. Лицо его можно было назвать красивым, если бы не глаза — холодные, внимательные, цвета старой стали.
Он не удивился, увидев Костю. Просто скользнул по нему взглядом, как по предмету интерьера — вешалке или тумбочке, — и шагнул внутрь.
— Добрый день, — голос у него был глуховатый, профессионально спокойный. — Мама дома?
— Проходите, Виталий... Александрович? — Костя отступил.
Гость аккуратно снял пальто, повесил его на плечики (Нина просто бросила шубу). Вытер ботинки о коврик, дважды, с педантичной тщательностью.
— Викторович, — поправил он равнодушно. — Для вас — Виталий Викторович. А вы, я полагаю, тот самый ветеринар-альтруист?
Изольда Павловна вышла в коридор. Она старалась держаться прямо, но Костя видел, как дрожит уголок её рта.
— Здравствуй, сын. Какими судьбами? Ты же был занят на процессе...
Виталий подошел к матери. Не обнял, не поцеловал. Просто коснулся губами её щеки, обозначив приветствие.
— Процесс отложили. А вот звонок от Нины и соседки Галины Ивановны заставил меня найти окошко в расписании. Пойдем в гостиную. Нам надо поговорить. Серьезно.
Они сели. Виталий — на диван, положив портфель рядом, как щит. Изольда — в свое кресло. Костя остался стоять в дверях, скрестив руки.
— Вы можете быть свободны, молодой человек, — Виталий даже не повернул головы. — Разговор семейный.
— Константин останется, — вдруг твердо сказала Изольда. — Он живет здесь. И помогает мне по хозяйству.
Виталий медленно повернул голову. Он улыбнулся, но улыбка эта была похожа на оскал, безэмоциональную маску.
— Хорошо. Пусть послушает. Для него это тоже будет познавательно с юридической точки зрения.
Он открыл портфель, достал блокнот и ручку «Паркер».
— Итак, мама. Ситуация следующая. Соседи жалуются на шум и подозрительных лиц. Нина утверждает, что в доме пропадают вещи. В квартире антисанитария, запах... специфический. Мягко говоря…
Он демонстративно втянул носом воздух, хотя Костя все утро проветривал, и пахло только гречкой да хлоркой. Ну, и немного лекарствами для кошки.
— Ничего не пропадает! — возразила Изольда. — Ложка нашлась! Костя... он просто смахнул её случайно!
— Ложка — это мелочь, мама. Но опасный симптом, — Виталий щелкнул ручкой. — Главная проблема в другом. Ты не справляешься. Выглядишь истощенной. Заговариваешься. Мне звонила твой терапевт из поликлиники, ты пропустила три приема у кардиолога. А я, между прочим, тебя записывал.
— Я забыла... — пробормотала она.
— Вот именно. Об этом я и говорю. Ты забываешь. А это опасно. Забытый газ, утюг, незакрытая дверь... — он говорил мягко, вкрадчиво, словно обволакивая своим баритоном. — Мам, мы с Ниной очень беспокоимся. Мы не можем дежурить тут круглосуточно. А нанимать сомнительных личностей без прописки и договора...
Он перевел взгляд на Костю.
— Кстати. Будьте добры, ваш паспорт.
— Зачем? — напрягся Костя.
— Затем, что вы находитесь в квартире моей матери. Если откажетесь, я сейчас же вызову наряд для установления личности. Вам это надо? Проверки по базам, отпечатки, выяснение законности пребывания...
Костя молча достал паспорт из заднего кармана джинсов. Скрывать ему было нечего, кроме отсутствия прописки в этом городе.
Виталий открыл документ, внимательно изучил, сфотографировал каждую страницу на свой новенький айфон.
— Константин Смирнов. Разведен. Прописки нет. Долги у приставов имеются?
— Это вас не касается.
— Ошибаетесь. Человек с долгами в квартире пожилой женщины с дорогим имуществом — это зона риска. Я пробью вас по базам, Константин. По всем базам. Если за вами есть хоть штраф за курение в неположенном месте — я буду знать.
Он вернул Косте паспорт, брезгливо держа документ двумя пальцами.
— А теперь о главном, — он снова повернулся к матери. — Мам, я нашел нормальный вариант. Посмотри, подумай.
Он достал из портфеля глянцевый буклет.
— Пансионат «Заря». В сосновом бору, тридцать километров от города. Это не дом престарелых, мама, не пугайся. Это санаторий люкс-класса. Пятиразовое питание, кислородные коктейли, круглосуточное наблюдение врачей. Свой парк, белочки прыгают. Тишина. Никаких соседей, никаких пьяных сантехников. Всю бытовуху с твоих плеч снимают, плюс кормят и за здоровьем следят. Роскошный вариант!
Изольда Павловна вжалась в кресло. Слово «пансионат» для людей её поколения звучало как «тюрьма» или «свалка».
— Нет, — прошептала она. — Я не поеду. Я хочу умереть дома. В своей кровати.
— О смерти никто не говорит! — поморщился Виталий. — Ты просто отдохнешь. Месяцок-другой. Подлечишь нервы. Квартира постоит, никуда не денется. Она же есть не просит! Мы закроем её, сигнализацию поставим. Кошку... ну, кошку Нина заберет или... пристроим куда-нибудь в хорошие руки.
При слове «кошка» Изольда вздрогнула. Она знала, куда Нина «пристроит» больную Маркизу. На ближайшую помойку.
— Я не поеду! — её голос окреп. — Виталик, прекрати! Я в своем уме! У меня есть помощник, вот, Костя. Он обо мне заботится!
— Этот помощник завтра испарится, мама, — жестко перебил сын. Тон его стал металлическим. — Или начнет водить сюда своих дружков. А еще хуже – баб. Хочешь в этой богадельне жить. Ты не в состоянии оценить адекватность людей. У тебя деменция, мама. Будем называть вещи своими именами. Начальная стадия, но она прогрессирует.
В комнате повисла тяжелая тишина. Изольда побледнела так, что стала сливаться с белой кружевной салфеткой на подголовнике кресла. Слово было произнесено.
— Вы не врач, чтобы ставить диагнозы, — вмешался Костя. Он шагнул вперед, закрывая собой Изольду от сына. — У Изольды Павловны просто переутомление.
Виталий поднялся. Он был на полголовы выше Кости и смотрел на него сверху вниз с плохо скрываемым презрением.
— А вы, значит, врач? Ветеринар? Лечите коров и свиней, а теперь решили заняться геронтологией?
Он застегнул пуговицу пиджака.
— Хорошо. Не хотите добровольно — будет по закону.
Виталий достал из кармана визитку и положил её на стол перед матерью. Небрежно, словно бросил на стол козырную карту.
— Это телефон Покровского. Лучший психиатр в городе, специализируется на геронтологии. Он приедет во вторник. Для освидетельствования.
— Я не пущу его, — тихо сказала Изольда.
— Пустишь. Или я приеду с полицией и опекой. Мам, пойми, я желаю тебе добра. Ты становишься опасной для самой себя. Твои «концерты» в такси, разговоры с мертвым отцом, а теперь этот приживал... или альфонс.. кто он там…
Виталий взял портфель.
— Вторник, мама. Утро. Подготовь документы. И... убери этого человека. Если во вторник я увижу его здесь — разговор будет другим. Статья за мошенничество — штука неприятная.
Он направился к выходу, печатая шаг. У двери он обернулся к Косте.
— У вас три дня, Константин. Чтобы найти себе другое место обитания. Я не шучу.
Дверь за ним захлопнулась аккуратно, с тихим щелчком. Но этот щелчок прозвучал в пустой квартире громче пушечного выстрела.
Костя посмотрел на стол. На полированной столешнице, белая и зловещая, лежала визитка психиатра. Ультиматум был выдвинут. Обратный путь отрезан. Вторник. Через три дня.
Изольда Павловна сидела неподвижно. Слезы текли по ее морщинистым щекам, капая на бархатный халат, но она их не вытирала.
— «Заря», — прошептала она. — Подруга моя, Зинаида... Её сын туда отвез год назад. Она умерла через две недели. От тоски. Они привязывают стариков к кроватям, чтобы те не ходили... Виталик знает. Он всё знает.
Костя взял визитку со стола.
— Никто вас не привяжет, — сказал он, сжимая картонку в кулаке так, что она хрустнула. — И никто никуда не сдаст. У нас есть три дня. Мы подготовимся. Психиатр? Хорошо. Мы встретим его так, что он справку выпишет. И напишет, что вы здоровы как космонавт.
Костя пытался говорить бодро, но внутри у него всё сжалось. Против дорогого костюма, связей и холодного закона у него были только честное слово, больная кошка и старуха, которая по вечерам забывала своё имя. Так себе соотношение сил…