Лиза ненавидела слово «контрольная» так же, как фразу «останься после уроков».
Потому что контрольная — это всегда лотерея. Ты вроде учила, старалась, сидела до ночи, а потом в листочке красной ручкой — жирная двойка, и всё. Не «ошиблась», не «ну, потом исправишь». Сразу — «позор».
Сегодня у них с Полиной были одинаковые двойки по алгебре. Только Лиза плакала из-за оценки, а Полина — из-за того, что её ждёт дома.
— Пойдём ко мне, — сказала Лиза, когда они вышли из школы и ветер тут же залез под шарф. — Мама дома, она чай сделает.
Полина кивнула слишком быстро.
Она вообще кивала быстро. Как будто боялась, что передумают.
* * *
Лиза шла и думала, как скажет маме: «Мам, я… ну… не справилась». Мама, конечно, расстроится, и будет грустно… И весь вечер придется разбирать… Но ничего. Зато она всегда делала что-то вкусное, если видела, что Лиза расстроена.
Полина шла рядом молча, сжала ремешок рюкзака так, что побелели пальцы. Время от времени она оглядывалась, будто за ними кто-то идёт, и тоже думала, как сказать родителям. А лучше ― как не говорить. Ни за что не говорить. А то получит…
— Ты чего? — спросила Лиза.
— Да ничего, — быстро сказала Полина. — Просто… ну… холодно.
Лиза знала, что Полина живёт через три дома от неё. И знала, что Полина никогда не шла домой сразу после уроков. Гуляла где угодно, лишь бы не дома, даже если было очень холодно. Лиза удивлялась, а потом однажды увидела ее родителей, и как они с Полей разговаривают ― и удивляться перестала. Бить ее вроде не били… но бывают такие слова, что лучше б сразу кулаком.
Полина была у Лизы уже несколько раз. Но каждый раз, когда они подходили к их подъезду, Полина немного замедляла шаг — как перед входом в тёплую воду: вроде хочется, но страшно.
У Лизы в подъезде пахло кошачьим кормом и чьими-то пирожками. На втором этаже баба Вера всегда ругалась по телефону, на третьем — висел коврик «Добро пожаловать», который все почему-то читали как «Добро — пожалуй».
— Мам! — крикнула Лиза, открывая дверь. — Я дома. И… Полина со мной.
Из кухни тут же ответили:
— Заходите, девочки! Снимайте обувь, не мёрзните.
Полина остановилась на пороге, как будто ей нужно было разрешение не только войти, но и дышать.
Лиза быстро стянула ботинки, а Полина возилась дольше — аккуратно, тихо, стараясь не шуметь. В их прихожей стояла вешалка, на ней висели шарфы и куртки, и почему-то это само по себе делало дом нормальным. Тёплым. Человеческим.
Мама Лизы, Наталья Андреевна, выглянула из кухни в фартуке, с мукой на руках.
— Ой, Полина, привет. Ты как раз вовремя. Я тут тесто поставила — хотела пиццу сделать. Будете?
Полина, кажется, чуть не сказала «нет» из привычки. Но Лиза уже радостно ответила:
— Да! Мам, только… у нас сегодня… двойка.
В комнате как будто на секунду стало тише. Лиза приготовилась к «как же так», к «ну я же говорила». Полина приготовилась к тому, что сейчас начнётся.
Но Наталья Андреевна только вздохнула — не зло, а по-взрослому, как человек, который понимает: день бывает разный.
— Ну что ж. Двойка — это не конец света. Это сигнал, что где-то пробел. Садитесь мыть руки, потом чай. А после ужина — посмотрим, что там у вас за контрольная.
Полина подняла на неё глаза, будто не поняла, что это всё. Где крик? Где «позор»? Где холодное «ты мне жить не даёшь» и «вечно с тобой одни проблемы»?
— Спасибо, — выдавила она.
Наталья Андреевна улыбнулась:
— За что? За то, что я вас кормить собираюсь? Это у нас по расписанию.
Лиза прыснула. Полина тоже попыталась улыбнуться — осторожно, как будто за улыбку могут ударить.
* * *
На кухне было светло. Успокаивающе шумел чайник. На подоконнике стояла герань, на батарее сушились варежки. На столе — доска, на ней Наталья Андреевна раскатывала тесто.
— Полин, — сказала она без нажима, — ты любишь с колбасой или с курицей?
Полина растерялась:
— Мне… всё равно.
Наталья Андреевна посмотрела на неё внимательнее — чуть-чуть, без прицела.
— Не «всё равно». Что вкуснее?
Полина сглотнула.
— С колбасой, наверное.
— Вот и отлично, — спокойно сказала Наталья Андреевна. — Лиза, помидоры помой. Поля, хочешь — сыр натри. Не хочешь — просто сиди, чай пей. Тут у нас никто не заставляет.
Полина взяла тёрку и сыр. Если она будет полезной ― Наталья Андреевна ее не прогонит, да? Полина еще не знала, что есть дома, из которых не прогоняют вообще.
Они работали втроём. Лиза болтала про школу, про учительницу, которая «снова пол-урока сплетничала про трудовика и русичку, про одноклассника, который на контрольной пытался списать и написал вместо «2х» — «2ххх», а потом весь класс хихикал.
Полина слушала и иногда поддакивала. Но говорила осторожно, как будто за лишнее слово её могут одёрнуть.
Наталья Андреевна не спрашивала: «А у тебя дома что?» — и от этого Полине было легче. Ей не хотелось рассказывать, что дома всё время как на пороховой бочке. Что папа может прийти «вроде нормальный», а через час уже будет орать на кухне, потому что «всё не так». Что мама бывает тихая, выжатая, а потом вдруг резко начинает: «Из-за тебя у нас всё!» — и Полина не понимает, из-за неё или не из-за неё, но виноватой себя чувствует всегда.
Пицца пахла так, что хотелось плакать.
Они ели горячие куски, обжигались, дули на сыр. Наталья Андреевна поставила на стол компот, сказала: «Только не сразу холодное, горло заболит».
У Полины дома еще бы добавили «…а я тебя лечить не собираюсь, так в школу пойдешь, поняла?».
После ужина они разложили тетради. Наталья Андреевна села рядом, взяла ручку.
— Вот тут, девочки, смотрите… — она объясняла спокойно, просто. Не так, как учительница в школе, которая говорит быстро и раздражённо, будто вы обязаны понимать с первого раза.
Полина поняла две задачи сразу. И от этого у неё внутри что-то дрогнуло: значит, она не тупая. Значит, с ней можно нормально.
В какой-то момент Наталья Андреевна случайно коснулась Полининой руки — просто передала ластик — и Полина вздрогнула, как от внезапного хлопка.
Наталья Андреевна это заметила. Чуть замедлилась, голос стал мягче.
— Поля, — сказала она буднично, будто о погоде, — если тебе нужно задержаться у нас подольше — пожалуйста. У нас места хватит.
Полина хотела сказать: «Да нет, всё нормально». Хотела — и не смогла.
Потому что в этот момент у неё в кармане завибрировал телефон.
На экране высветилось: «Папа».
Полина побледнела.
— Ты что такая? — шепнула Лиза.
Полина не ответила. Она нажала «принять» и поднесла телефон к уху, как приговор.
— Ты где? — голос был густой, тяжёлый. И этот «где» звучал не как вопрос, а как обвинение. — Ты вообще в курсе, что уже поздно?
Полина сглотнула.
— Я… у Лизы… мы уроки…
— Уроки она делает! Ты мне тут сказки не рассказывай. Ты домой когда?
По голосу было слышно: он выпил. Не «чуть-чуть». Достаточно, чтобы слова стали липкими и грубыми.
Полина сжала телефон.
— Я… скоро.
— Я тебя сейчас сам найду, — сказал он, и в этом «найду» было что-то опасное. — Ты думаешь, я шутки шучу?
Полина закрыла глаза.
И тут Наталья Андреевна спокойно взяла у неё телефон.
— Добрый вечер, — сказала она ровным голосом. — Это Наталья Андреевна, мама Лизы. Полина у нас. Мы делаем домашнее задание. Она придёт домой завтра утром, я лично провожу. Вы меня услышали?
На том конце замолчали.
— Чего… — начал отец, но Наталья Андреевна не дала ему разогнаться.
— Вы меня услышали? — повторила она. Голос был спокойный, но в нём была такая сталь, что Полина даже дышать перестала. — Сейчас поздно. Ребёнок в безопасности. Завтра утром — домой. Если вы хотите поговорить — поговорим утром, когда вы будете трезвым.
Отец что-то пробурчал, связь оборвалась.
Наталья Андреевна положила телефон на стол.
Полина сидела, как будто её вынули из воды. Лиза смотрела на маму круглыми глазами.
— Мам… — выдохнула Лиза.
— Лиза, — Наталья Андреевна повернулась к дочери спокойно. — Поставь чайник. Поля, ты остаёшься у нас сегодня. Без обсуждений.
Полина попыталась возразить — по привычке:
— Я не могу… я… папа…
— Поля, — мягко сказала Наталья Андреевна. — Ты можешь. И ты останешься.
И в этот момент Полина вдруг расплакалась, как плачут дети — неровно, стыдно, с судорогой в горле.
Она закрыла лицо руками, потому что привыкла: слёзы — это слабость, за слабость прилетает. За слезы могли и ударить. Не всегда, не каждый раз. Но могли.
Тут не ударили. Тут обняли и держали, пока слезы не вышли совсем.
* * *
Ночью Полина лежала на раскладушке в Лизиной комнате и не могла уснуть.
Лиза сопела рядом, обняв подушку. На стене висели плакаты, на полке стояли книги. В комнате пахло шампунем и чем-то сладким, домашним.
Полина смотрела в потолок и думала: «А так можно было? Можно было, чтобы взрослая женщина не кричала. Чтобы она сказала «останешься» — и это было не наказание, а защита».
Ей было одновременно хорошо и больно. Хорошо — потому что тепло. Больно — потому что вот-вот закончится.
Утром, пока Лиза ещё умывалась, Полина вышла на кухню. Наталья Андреевна сидела с чашкой кофе и смотрела в окно. На секунду Полине показалось, что мама Лизы тоже грустная — просто умеет не вываливать это на детей.
— Доброе утро, — сказала Полина тихо.
— Доброе, — улыбнулась Наталья Андреевна. — Как спала?
— Нормально, — соврала Полина. Потом добавила честно: — Спасибо.
Наталья Андреевна помолчала, потом сказала:
— Поля… я всё понимаю. Не надо мне рассказывать подробности. Все и так очень понятно.
Полина опустила голову.
— У меня тоже было не очень дома, когда я маленькая, — сказала Наталья Андреевна негромко. — Я долго думала, что так и должно быть. Что если на тебя орут — значит, ты плохая. Что если тебя пугают — значит, ты заслужила.
Полина подняла глаза. Наталья Андреевна смотрела прямо и твердо.
— Это неправда, Поля. Ты не плохая. Ты — ребёнок. Это обязанность взрослых ― сделать так, чтобы тебе не было страшно.
Полина сглотнула.
— Я… — она не знала, что сказать.
Наталья Андреевна вздохнула и, как будто решившись, добавила:
— Слушай меня внимательно. Ты можешь приходить к нам в любое время. Если тебе страшно — просто звони Лизе. Или мне. Всегда. Поняла?
Полина застыла.
— Но… — выдохнула она. — Зачем вам это?
— Потому что ты — подруга моей дочери. А если ты как сестра для Лизы… — она чуть пожала плечами, будто это самое очевидное. — Значит, ты дочка для меня.
Полина почувствовала, что у неё опять подступают слёзы. Только теперь это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы какого-то странного, тёплого облегчения: как будто в мире внезапно нашлось место, где её не ломают.
— Я… — выдохнула она. — Я запомню.
— Вот и умница, — сказала Наталья Андреевна. — А теперь давай завтракать. И Лизу гони. Она опять зубы чистит как черепаха.
Полина впервые за долгое время рассмеялась дрожащим, но искренним смехом.
И где-то внутри у неё появилась новая мысль.
Не «всё будет хорошо» — она бы не поверила.
А другая: «У меня есть куда прийти».
Автор: Алевтина Иванова
---
---
Кровь от крови моей
Алла наконец-то добралась до автостанции. Можно было не волочить тяжелые сумки, вызвать такси и доехать с ветерком. Можно было вообще никуда не ехать – дочка и сама в гости приехать в состоянии, не сахарная.
Но… Она так измучена работой, ее девочка. Работой, большим городом, бесконечной чередой дел – весь мир взвалила на себя Маринка, хрупкая Маришка, Марочка, Маруся… Когда она успела повзрослеть, ее маленькая дочка?
***
Тогда и успела. Она всегда была самостоятельной, с детства. Она всегда пыталась помочь родителям, таким же, как и она сама сейчас, измученным, загнанным, усталым. А потом она полюбила… И что? Аллу ждало лишь беспросветное будущее – расплата за любовь. Господи, как звучит пафосно: расплата за любовь… Соседка Варвара, простая баба, родная душа, говорила тогда:
- С жиру бесишься? Хрен на блюде тебе подай! Мужик ей не такой! Какой есть, такого и терпи! Думаешь, больно сладко одной? Одной, да с девкой на руках? Думаешь, сладко?
Алла молчала, убитая наповал предательством Виктора, дышать была не в состоянии, не то, что говорить! Варя, раздраженная инертностью своей любимицы (Ни рыба, ни мясо, Господи, прости!), громко хлопала дверями, обидевшись смертельно.
В комнате гулила крохотная Марочка, пухлощекая, румяная. Счастливая в своем незнании. Ей пока ничего не надо: лишь бы мама была, теплая мама, с теплыми руками и вкусным молочком. Лишь бы сухо и светло, лишь бы сытно и покойно – как мало надо младенцам, все-таки! Витя предал не только Аллу, но и Марочку предал Витя. Поменять семью на чужую женщину… Как можно вообще такое?
Можно было простить, закрыть глаза на легкую интрижку, сохранить брак, вцепившись в него когтями, как вцепляются в свой брак многие другие женщины. Но Алла не хотела. И не желала. Предательство, единожды свершенное, свершится еще много раз. Зачем?
- Ты ненормальная! Ты – дура непроходимая? За что? А ребенок – как? Да я же не бросал тебя, идиотка, и бросать тебя не собирался, хотя жить с тобой невыносимо! – кричал тогда Витя.
Он прав был, Витя, прав: жить с такими, как Алла, невыносимо. Не было у нее своего мнения, гордости не было, она вообще пугалась громкого голоса, плакала, когда муж сердился, терялась, когда ее перебивали во время разговора, густо краснела и пряталась в уголок. Размазня бесхребетная. А тут – раз, и уперлась: уходи! Кретинка!
Алла сама не понимала, как. Ее вовсе не так воспитывали. В первую очередь – благо ближнего! Никому не досаждай! Отдай свою душу людям! Ты – ничто, народ – все! Лозунги родителей – учителей с большой буквы. Они не умели жить для себя, у них-то и семьи толком не получилось. Их семья – школа.
Папа выписывал журнал «Семья и школа» и очень возмущался постановкой буквы «и».
- Семья – школа! А лучше «Школа - это семья» - говорил он.
А дома в холодильнике болталась мышь на веревке. Полы не мылись месяцами...
. . . дочитать >>