Нота ненавидела Аллу люто,
считая её дурой и алкоголичкой — за то лишь, что та имела двух мужей да могла выпить шампанского в Новый год. Сама же Нота была трезвенницей строгой, вино держала лишь для гостей, а коль кто отваживался пригубить — тут же клеймила его пьяницей.
Алла же поведала историю, которая многое объясняет.
В детстве заигрались они с сестрой далеко от дома. Боясь отцовского гнева, надо было бежать. Нота, отроду слабая, заявила: «Я устала, не могу бежать. Бери меня на руки и неси. А откажешься — такого про тебя отцу расскажу, что он тебя изобьет и в детдом сдаст, Алка». И понесла Алла сестру на руках, а та свысока поглядывала на неё всю дорогу. Вот вам случай про нелюбовь, выпестованную в колыбели.
А был и случай про любовь, но какую-то горькую, вымученную.
Нота возила на велосипеде младшего брата, страдавшего энурезом, на процедуры в другую деревню. Однажды медсестра перепутала лекарства, дав мальчику выпить смертельную дозу атропина. Когда ребенок потерял сознание, и повалила пена изо рта, девятилетняя Нота, бросив велосипед, помчалась за помощью. Нашла, вертолетом брата забрали и спасли. Любовь ли это была или лишь долг старшей сестры в семье, где взрослые были вечно заняты?
А ведь обе сестры пережили в детстве страшное:
соблазнение близким родственником, регулярные порки — особенно доставалось Алле. Её же в младенчестве обварили борщом. Спрашивала я: где же были родители? Ответ один: «Бухали!». А на вопрос, куда делись хорошие заработки деда — квартиры, дачи, машины — лишь пожимали плечами: «Образ жизни не позволил».
Дали они детям, правда, высшее образование: Алла стала педагогом, Нота — врачом, брат Леня — моряком торгового флота. Но разве дипломы — это главное, что должны дать родители?
В нашем роду всё это, словно бумеранг, возвращается к старикам.
Отец мой Гера посылал матери четверть зарплаты всю жизнь, хоть и жил за девять тысяч километров. Умирала она одна, долго, от рака. За полгода до смерти он приехал, умолял: «Мама, пропиши кого-нибудь из нас в квартиру, а то государству отойдет!». Она отвернулась к стене и больше слова с ним не промолвила. Квартира отошла государству.
Моя же мать Нота не слала родителям ни копейки.
Говорила: «Квартира Аллы, пусть она и заботится». На похоронах их не была. В нашей семье, видимо, заведено: ненавидеть своих детей и презирать родителей.
И вот лежит эта семейная летопись передо мной — не книга, а сборник незаживающих ран. И вопрос повисает в воздухе: зачем такие семьи вообще нужны? Неужели лишь для того, чтобы передавать из поколения в поколение не любовь, а уроки жестокости и умение держать обиду?
Психолог Светлана Александровна Ященко