Снег в Екатеринбурге ложился не пухом, а плотной, мокрой ватой, приглушая звуки и запечатывая город в стеклянную банку ноябрьской тоски. Светлана, прижавшись лбом к холодному стеклу балконной двери, следила, как на соседской «Ладе-Гранте» вырастает белая шапка. В их «пятиэтажке», в этом районе, который местные с горькой иронией называли «спальником с видом на промзону», тишина субботнего утра была особая — не отдых, а затишье. Артем еще спал, его ровное, доверчивое дыхание доносилось из спальни. Она прислушалась — и поймала себя на мысли, что этот звук, некогда убаюкивавший, теперь лишь фон, как тиканье настенных часов, которые они никак не могли заменить.
На кухне ждал мир, который она знала до каждой трещинки на кафеле. Заварочный чайник с отбитой ручкой. Две кружки — его, с логотипом какого-то завода, и ее, с полустершимся рисунком «мир во всем мире», подарок студентки. На столе — салфетница, сплетенная Артемом из лозы, немного кривая, но удивительно прочная. Их жизнь. Их крепость. Слово, которое он любил повторять, обводя рукой их тридцать три квадратных метра: «Крепость, Свет. Все наше, все родное».
Родное. Она взглянула на старый ноутбук, черный экран которого мертвым зеркалом отражал ее лицо. Тридцать три года. Лицо женщины, которая знает наизусть «Евгения Онегина» и бюджет на месяц, но разучилась удивляться. Она машинально провела пальцем по межбровной складке — «морщина концентрации», шутил Артем. Шутил. Он всегда шутил, когда не знал, что сказать. Ее телефон вибрировал, разрывая тишину, как фарфоровую чашку.
«Привет, солнце! Выползай из своей норки. Встречаемся у «Праги» в час. СРОЧНО. У меня новость, от которой ты обзавидуешься!» Катя. И смайлик — подмигивающая рожица с долларами вместо глаз.
Светлана ощутила тошнотворно-сладкий комок в горле. Предвкушение и раздражение. Она медлила с ответом, глядя, как на экране гаснет подсветка. «Обзавидуешься». Катя всегда умела подбирать слова, которые цеплялись за ребра, как крючья. Она вздохнула, набрала: «Хорошо. В час». Не добавив ни одного смайлика. Это была ее маленькая победа, пикировка, которую та, наверное, даже не заметит.
Артем проснулся, когда она стояла перед зеркалом в прихожей, примеряя свое «лучшее» шерстяное платье — темно-синее, строгое, купленное три года назад для защиты диплома ее лучшей ученицы. Оно сидело идеально, но отдавало нафталином и старательностью.
— Куда собралась? — его голос был хриплым от сна, теплым.
— К Кате. В «Прагу».
— А, — он появился в дверном проеме в растянутой футболке и спортивных штанах. — Ну, сходи. Только не ведись на ее разговоры. В прошлый раз после встречи с ней ты две недели ходила, будто тебя мешком по голове.
— Я не ведусь, — отрезала Светлана, слишком резко. — Просто встретиться. У нее новость.
— Нашла нового спонсора, — усмехнулся Артем, направляясь к чайнику. — Или старый увеличил содержание. Сварить тебе кофе?
Она отвернулась, придирчиво разглядывая в зеркале тушь на ресницах. «Содержание». Он всегда так — грубо, по-мужски, сводил все к деньгам. Не понимал, что дело не в них. Или понимал? Она поймала его взгляд в зеркале — внимательный, чуть тревожный.
— Не надо. Я успею. Не жди ужина.
— Никуда я не денусь, — сказал он просто, и в этой простоте была такая огромная, неподвижная уверенность, что ее вдруг резко кольнуло в груди. Вина. За что? Она же ничего не сделала. Просто встреча с подругой.
«Прага» была не пражским кафе, а местным пафосным заведением с витражными стеклами и невкусным, но дорогим кофе. Светлана, входя, всегда чувствовала себя самозванкой, которую вот-вот разоблачат. Катя уже сидела у окна, и ее было видно издалека. Не только потому, что она махала рукой с маникюром цвета крови, а потому что она излучала энергию события. На стуле рядом, на специальной вешалке, лежала Шуба.
Не полушубок, не дубленка. А именно Шуба. Длинная, роскошная, цвета горького шоколада. Она лежала, как трофей, как отдельное существо, подавляя своей плотной, блестящей фактурой бархатную обивку стула. Светлана подошла, ощущая, как ее синее платье вдруг стало казаться поношенным, казенным.
— Светик! Наконец-то! — Катя вскочила и обняла ее, окутав облаком густых, сладких духов. — Сиди, смотри, трогай! Это оно!
Она говорила громко, так, чтобы слышали за соседними столиками. Светлана села, механически улыбаясь.
— Красивая, — сказала она, и ее голос прозвучал плоским, как школьная оценка «удовлетворительно».
— Красивая? — засмеялась Катя, сверкая идеальными белыми зубами. — Детка, это не «красивая». Это — «Нордка». Настоящая скандинавская норка, подбитая шелком! Я ее вчера забрала, не выдержала, ждать тебя не могла. Носишь и чувствуешь себя… богиней. Или, на худой конец, женой олигарха.
Она хихикнула, гладя мех длинными пальцами с острыми малиновыми коготками. Светлана потянулась, коснулась. Мех был невероятно мягким, живым и холодным. От него исходил легкий, чужеродный запах — не магазинный, а дорогой, химической чистки.
— И сколько… — начала она и запнулась.
— Не спрашивай, — Катя таинственно поднесла палец к губам. — Цифры, которые твоему Артему и за год не заработать. А для Лехи — как сходить за хлебом. Ну, почти.
Лёха. Алексей. Муж-«нувориш», которого Светлана видела раза два — крупный, громкий, с тяжелой золотой цепью на шее. Он занимался чем-то связанным с госконтрактами, «помогал строить Россию», как иронизировал Артем.
Официант принес кофе. Катя говорила без умолку: о салоне, о дизайнере, о том, как все завидовали, когда она примеряла, о том, как она прошествовала в ней по торговому центру, чувствуя на себе взгляды. Каждое ее слово было гвоздем, вбиваемым в невидимый щит между ними. Светлана пила кофе, кивала, а сама думала о том, как на днях сшивала подкладку на своем старом осеннем пальто, и Артем держал булавки, рассказывая смешную историю с работы. Было тепло. Было смешно. И сейчас это воспоминание казалось убогим, жалким, как жестяная банка против хрустального бокала.
— …и самое главное, — Катя понизила голос, делая таинственное лицо, хотя в ее глазах прыгали чертики торжества. — Ты знаешь, что я сказала, когда вышла в ней на улицу?
Светлана молчала.
— Я сказала: «Завидуйте, нищеброды». — Катя выпалила это с актерским пафосом, откидывая голову. Потом рассмеялась, но смех был нервным, с надрывом. — Ну, не буквально, конечно. Про себя. Но так громко, внутри! Понимаешь? Всем этим… — она махнула рукой в сторону окна, за которым копошились обычные люди в пуховиках, — …всем этим, кто вечно ноет, что денег нет, что жизнь тяжелая. Завидуйте молча, да?
Она посмотрела прямо на Светлану. Ее взгляд был острым, испытующим. Это был не вопрос. Это было утверждение. И в нем Светлана прочитала то, от чего ее сердце упало куда-то в ледяную пустоту: Катя знала. Знала, что Света завидует. Не абстрактной толпе, а именно ей. И этот взгляд, этот вызов — был для нее. Всегда для нее.
— Ты с ума сошла, — сказала Светлана слабо, пытаясь улыбнуться. — Какие нищеброды? У всех своя жизнь.
— Ой, брось, — Катя отхлебнула латте, оставив на краю чашки алый полумесяц от помады. — Все завидуют. Только притворяются. Вот ты, например. Ты же всегда думала, что ты умнее, правильнее, потому что книжки читаешь и детей учишь. А теперь что? — Она обвела их столик взглядом, смерив Светино платье, ее скромную сумочку. — Теперь твоя правильность висит в шкафу и пахнет нафталином. Буквально.
Это было ударом ниже пояса. Точным, расчетливым. Светлана почувствовала, как лицо заливает жар. Гнев? Нет. Стыд. Потому что в этой уродливой, озвученной правде было что-то от ее собственных ночных мыслей.
— Я не завидую, Кать, — выдавила она. — Я рада за тебя. И мне пора.
— Куда ты? — Катя нахмурилась, ее торжество сменилось обидой ребенка, у которого отняли игрушку. — Мы же не поговорили!
— Артем ждет, — солгала Светлана, вставая. Ей нужно было бежать. Бежать от этого взгляда, от этого меха, от этой фразы, которая теперь будет звучать у нее в голове.
Она оделась, и Катя, играя в великодушие, помогла ей надеть пальто, небрежно бросив: «Ой, Свет, тебе бы новое пальтоцо. Это уже совсем…». Не договорила. Сделала многозначительную паузу.
На улице мороз ударил в лицо. Светлана шла быстро, почти бежала, не замечая снега под ногами. В ушах гудело: «Завидуйте, нищеброды». Катин голос. Но почему-то в нем звучали и отголоски ее собственных мыслей, тех самых, темных, которые она гнала прочь: «Почему у нее все? Почему я здесь, в этой дыре, а она…».
Она остановилась у подъезда, глотнула ледяного воздуха. В кармане пальто нащупала ключи — связка, на которой болтался брелок в виде совы, подаренный учениками. «Символ мудрости», — сказали они. Она сжала его в кулаке, пока тупые металлические края не впились в ладонь. Мудрость. Какая ирония.
Дома пахло жареной картошкой и лучком. Артем, в фартуке с дурацкой надписью «Главный по кухне», помешивал что-то на сковороде.
— Быстро ты, — сказал он, не оборачиваясь. — Что, новость была не ахти?
Света сбросила пальто, оставив его висеть на крючке криво, не как обычно. Она подошла к нему сзади, обняла, прижалась лицом к его спине. Он пах домом, теплом, простой едой.
— Все нормально, — прошептала она. — Просто устала.
Он поймал ее руку, потянул к себе, поцеловал в макушку.
— А я думал, — сказал он тихо, — что мы сегодня посмотрим тот фильм, который ты хотела. И сварим глинтвейна. Просто так. Ничего не празднуя.
В его голосе была такая простая, такая глупая и такая бесконечно дорогая нежность, что у нее вдруг подступил ком к горлу. Она кивнула, не в силах выговорить ни слова.
Вечером, укутавшись в тот самый потертый плед, она смотрела на экран телевизора, не видя его. Артем спал, положив голову ей на колени. Его дыхание было ровным. Она осторожно провела рукой по его волосам, коротким, колючим. Он строил им крепость. Кирпичик за кирпичиком. А она? Она в это время вглядывалась в чужие нарисованные замки и разучивалась ценить прочность своих стен.
Шуба Кати лежала теперь не только на стуле в «Праге». Ее призрак, холодный и блестящий, висел здесь, в их гостиной, в воздухе, пропитанном запахом яблочного глинтвейна и старого пледа. Он был границей. Не между бедностью и богатством. А между тем, что есть, и тем, чего, как ей вдруг отчаянно захотелось верить, могло бы быть. И фраза «Завидуйте, нищеброды» звучала внутри нее настойчивым, ядовитым пульсом. Она отрицала ее. Вызывающе, зло. Но тихо, про себя. Боясь, что кто-то услышит. Боясь, что этот «кто-то» — она сама.
***
Первый снег растаял, превратив улицы в черную жижу, но холод въелся в стены, в кости, в душу. В их квартире он ощущался особенно — не как температура, а как состояние. Артем включил обогреватель, старый, потрескивающий «ветерок», который сушил воздух и наполнял комнату запахом горящей пыли. Он поставил его рядом с диваном, где Светлана сидела, укутавшись в плед, с книгой на коленях. «Война и мир». Она перечитывала том второй, где все танцуют на балах и запутываются в чувствах. Ирония была слишком очевидной, чтобы ее замечать.
— Ну вот, теперь будет тепло, — сказал Артем, отряхивая руки. Он сел рядом, положил руку ей на ступни под пледом. Его ладонь была шершавой, твердой и очень теплой. — Ледяные совсем. Дома-то ходи в носках.
— Я в носках, — машинально ответила Светлана, не отрываясь от страницы. Наташа Ростова впервые на балу. Восторг, трепет, зависть к Соне… Она перевернула страницу с резким шелестом.
Артем помолчал, поглаживая ее ногу через ткань. Потом спросил осторожно, как всегда спрашивал о чем-то важном:
— Свет, а что там у тебя в колледже? Говорили что-нибудь про эту стипендию для педагогов?
Она вздохнула, закрыла книгу пальцем.
— Говорили. Документы подала. Но, Артем, ты понимаешь, это копейки. Просто копейки. На новую стиральную машину не накопишь.
— А нам новая зачем? Старая-то работает.
— Работает, — согласилась она, и в ее голосе прозвучала сталь. — Грохочет, как танк, и люфтит. Но работает, да.
Он убрал руку. Встал, прошелся по комнате. Его молчание было густым, плотным.
— Ладно, — сказал он наконец. — Не будем ссориться. Пойду в мастерскую, доделаю тот комод для Машки. Обещал к субботе.
Машка — сестра Артема. Он делал ей комод в детскую. Вручную, из массива, с фигурными ручками. Вкладывал в это душу и время, которые нельзя было перевести в рубли. Светлана смотрела, как он уходит в прихожую, натягивает старый потрепанный пуховик. Раньше она бы сказала: «Ты бы купил себе новый, этот уже не греет». Сейчас она промолчала. Потому что мысль, которая тут же всплыла в голове, была чудовищной: «На Катиного Леху такой пуховик даже дворнику не пожалко бы».
Дверь в прихожую закрылась. Одиночество накрыло ее с головой, но оно не было мирным. Оно зудело. Она отбросила плед, подошла к ноутбуку. Включила. Соцсети были открытой раной, которую она не могла не ковырять.
Катя. Лента Кати была сияющим фейерверком на фоне ее серых будней. Рестораны. СПА-процедуры. Сегодня — пост с хештегом #мойангелхранитель. Фотография: Катя в огромных черных очках, томно откинувшись на кожаное сиденье в салоне какого-то автосалона. Подпись: «Решаю сложный вопрос выбора! Муж говорит, бери то, что душе угодно. А душа, как назло, такая разборчивая!» Светлана увеличила фото. На заднем плане, в нерезкости, угадывался логотип — стилизованная подкова, эмблема Porsche.
Ее пальцы похолодели. Она пролистала вниз. Комментарии. Подруги захлебывались от восторга: «Катик, ты богиня!», «Жизнь удалась!», «Покатай!». Светлана зависла над строкой ввода. Что написать? «Поздравляю» — звучало бы фальшиво. «Красиво» — убого. Она поставила лайк. Просто желтый сердечк
***
Дни спрессовались в серую массу, как слежавшийся снег на обочинах. Между Светой и Артемом выросла стена. Не из криков и скандалов, а из молчаний, из слишком осторожных прикосновений, из разговоров о погоде и счетах. Света ловила себя на том, что высчитывала в уме стоимость всего вокруг: вот этот старый телевизор — одна Катина сумка, ремонт в ванной — пара ее сапог, их совместный отдых на Черном море три года назад — вероятно, один ужин в том ресторане, где Катя отметила «покупку-которую-нельзя-называть».
Она перестала замечать то, что раньше наполняло ее жизнь тихим смыслом: как Артем, ворча, чинил подтекающий кран, напевая что-то из «Кино»; как он приносил с работы мятую шоколадку, пряча ее в карман ее халата; как по вечерам его рука неизменно находила ее руку под одеялом. Теперь она видела только трещины в плитке, дешевую обертку от шоколада и то, что его пальцы стали еще более шершавыми от работы в мастерской.
Звонок Кати прозвучал как выстрел в этой гнетущей тишине. Света готовила ужин — гречку с тушенкой, эконом-вариант, который Артем уплетал за обе щеки, хваля.
— Светик, привет! Ты где? Дома? — голос Кати звенел, как хрустальный колокольчик, под которым прятался яд.
— Дома. Готовлю.
— Отлично! Я к тебе. Буквально на пять минут. У меня для тебя СЮРПРИЗ! — Она не ждала ответа, положила трубку.
Через двадцать минут под окнами заурчал мощный двигатель. Света, вытирая руки, подошла к окну. На дороге, убого контрастируя с грязными сугробами и ржавыми гаражами, стоял автомобиль цвета мокрого асфальта — низкий, широкий, хищный. Porsche Cayenne. Водительская дверь открылась, и из машины выпорхнула Катя в длинной норковой шубе, мех которой отливал каштановым огнем даже под пасмурным небом. Она что-то сказала через окно водителю — вероятно, тому самому Лехе — и, грациозно подобрав полы, направилась к подъезду.
Света замерла у плиты. Сердце колотилось где-то в горле. Она ощущала себя в своей же кухне чужой, застигнутой врасплох на месте преступления. Какое преступление? Жизнь? Бедность?
Звонок в дверь прозвучал дерзко, требовательно. Света открыла. Катя ворвалась в прихожую, неся с собой вихрь холода, дорогих духов и безраздельной уверенности.
— Ну, здравствуй, хозяюшка! — Она оглядела крошечную прихожую быстрым, оценивающим взглядом. — Уютно у вас. Настоящий семейный очаг.
В ее устах это прозвучало как «темно, тесно и бедно».
— Привет, — тихо сказала Света. — Раздевайся.
— Да я ненадолго, — отмахнулась Катя, но все же сняла шубу, бросив ее на вешалку так, что та прогнулась под тяжестью. Под шубой оказался тончайший кашемировый комплект цвета сливок. — Не переживай за мех, он неприхотливый. В отличие от меня.
Она прошла на кухню, за ней, как на поводке, поплелась Света. Катя осмотрела скромный ужин на плите, аккуратно поставленные на сушилке тарелки Икеа.
— Ми-ми-ми, — протянула она без тени умиления. — Артемчик скоро?
— Да. С работы.
— Ах, как мило. Муж-добытчик. — Катя села на стул, положила на стол маленькую бархатную коробочку, бирюзового цвета, с золотым тиснением. — Ну, так вот. Сюрприз. Держи.
Она подтолкнула коробочку к Свете. Та взяла ее, как берут живую гранату. Открыла. Внутри, на черном бархате, лежал флакон духов. Матовое стекло, лаконичная форма, золотистая жидкость внутри. Название было выгравировано на металлической пластинке: «Tresor La Nuit». Света не знала этих духов, но понимала — они стоили больше, чем ее зарплата за месяц.
— Катя, это… слишком, — прошептала она.
— Пустяки! — Катя махнула рукой. — У меня таких целый шкаф. Мне Лёха постоянно привозит. А эти — они с каким-то там амбровым шлейфом, на мою кожу не легли. Пахнут… не знаю, скучной интеллигентностью. А ты как раз. Подумала — тебе подойдет. Чтоб хоть немного… пахло на миллион, — она хихикнула, но глаза ее оставались холодными, изучающими.
Фраза «пахло на миллион» повисла в воздухе, звонкая и унизительная. Подарок был не знаком дружбы. Это был акт милости сверху вниз. Укол. Напоминание о дистанции. Света чувствовала, как по лицу расползается нелепая, подобострастная улыбка.
— Спасибо, — выдавила она. — Очень… неожиданно.
— Не за что, родная! Ну, я побежала. Лёха в машине ждет, мы на фуршет. — Катя поднялась, поправила идеальную прическу. На пороге кухни она обернулась. — О, и передай Артемчику привет. Скажи, что я восхищаюсь им. Настоящий мужчина, который не боится… скромности.
Она ушла, оставив после себя шлейф духов, еще более дорогих и чужих, чем те, что в коробочке, и чувство полной, тотальной униженности. Света стояла, сжимая в руке бархатный футляр, и смотрела на закипающую гречку. В ушах гудело: «Пахло на миллион».
Ключ повернулся в замке. Вошел Артем. Он снял заснеженные ботинки, тяжело вздохнул.
— Привет, Свет. Ух, сегодня… — Он замолчал, увидев ее лицо. — Что случилось?
— Ничего. Катя была. Принесла подарок.
Артем нахмурился, подошел к столу, заглянул в открытую коробку.
— Духи? — Он взял флакон, покрутил в руках, понюхал горлышко. Его лицо стало невозмутимым, каменным. Он медленно, очень аккуратно поставил флакон обратно в коробку. — Ну и что?
— Что «ну и что»? Она… она специально.
— Конечно, специально, — сказал Артем спокойно. — Чтобы ты понюхала и вспомнила, как пахнет ее новая жизнь. А наша старая, выходит, не пахнет ничем. Или пахнет тушенкой.
— Не говори так! — вспыхнула Света. — Ты вообще ничего не понимаешь! Она пытается быть доброй!
— Доброй? — Артем вдруг рассмеялся, коротко и сухо. — Свет, да ты сама не веришь в то, что говоришь. Она тебя травмирует. И ты позволяешь. Потому что где-то в глубине души считаешь, что она права. Что у нее есть «на миллион», а у нас — нет. Так?
— Я не считаю! — голос ее сорвался на крик. — Просто… просто скучно все, Артем! Скучно и бедно! Каждый день одно и то же! Гречка, твоя мастерская, эта треснувшая плитка! У нее — жизнь, полная событий, блеска! А у нас… у нас что?
Она выпалила это, задыхаясь, и тут же ужаснулась своим словам. Артем смотрел на нее. Не злясь. Не обижаясь. Смотрел с такой ледяной, пронзительной печалью, что у нее перехватило дыхание.
— У нас что? — повторил он тихо. — У нас есть дом, который мы снимали вместе, пока не накопили на первый взнос. У меня есть работа, которую я не променяю ни на какие госконтракты, потому что я там что-то создаю. У тебя есть ученики, которые до сих пор пишут тебе спасибо. У нас есть вечера на этом диване и утренний кофе из этих кривых кружек. И есть я. Который тебя любит. Не за то, как ты пахнешь, а просто так. Но это, я вижу, уже не в счет. Это уже не «пахнет на миллион».
Он повернулся и ушел в комнату. Не хлопнул дверью. Закрыл ее очень тихо. А этот тихий щелчок прозвучал громче любого скандала.
Света осталась одна на кухне. Пахло тушенкой, гречкой и дорогими духами из бирюзовой коробки. Она взяла флакон, собираясь швырнуть его в мусорное ведро. Но не смогла. Рука не повиновалась. Она потянула пробку, брызнула на запястье. Пахло пудрой, старыми книгами, каким-то холодным цветком и… да, амброй. Дорого. Сложно. Чуждо.
Она поднесла запястье к носу. «Чтоб пахло на миллион». Артем был прав. Это пахло не миллионом. Это пахло предательством. Предательством того тепла, того родного запаха его рабочей куртки, домашнего супа и старого пледа, который она сейчас так яростно отвергала. Она опустилась на стул, закрыла лицо руками. Но слез не было. Была только ледяная, тошная пустота. И понимание: дар принят. Яд выпит. И стена между ней и Артемом стала еще выше, еще прочнее. Он пытался до нее достучаться, а она в это время нюхала духи, которые должны были замаскировать запах их общей, «недостаточной» жизни.
***
После ссоры из-за духов в квартире воцарился новый порядок — порядок ледяного перемирия. Артем почти не разговаривал. Он уходил на работу раньше, возвращался позже, ужинал молча, утыкаясь в телефон или в документацию с работы. Вечера он проводил в мастерской — звук шлифмашинки и запах сосновой стружки стали постоянным фоном их жизни. Света знала: он не просто делает мебель. Он строит баррикаду. От нее.
Она же металлась в клетке собственных мыслей. Вина грызла ее изнутри, но стоило ей увидеть в соцсетях новое фото Кати — на горнолыжном склоне в Куршевеле, с бокалом шампанского в руке и тем самым Porsche на заднем плане — вина тут же превращалась в злобную, несправедливую обиду. Почему Артем не может? Почему он не хочет бороться, рваться вверх, добывать для нее этот блеск? Она была уверена — он не хочет. Удобно ему в его скромности, в его мастерской, в его мире простых вещей. А она задыхается.
Звонок Кати застал ее в один из таких вечеров, когда тоска сжимала горло тугим кольцом.
— Светик, ты жива? Пропала совсем! — голос Кати звучал нарочито бодро, но Света уловила в нем ноту скуки, пресыщения. — Собирайся, вытаскиваю тебя из спячки. «Баррель», девять вечера. Там такая тусовка будет, ты обзавидуешься!
— Кать, я не знаю… — начала Света, машинально глядя на дверь в прихожую, за которой гудела дрель.
— Никаких «не знаю»! — Катя перешла в наступательный тон. — Ты что, совсем погрузилась в быт? Стала домохозяйкой? Тебе же всего тридцать три, а ведешь себя, будто тебе за пятьдесят! Одевай что-нибудь… элегантное. Встречаемся у входа.
Она положила трубку. Приказ был отдан. И Света, к своему ужасу, почувствовала не сопротивление, а сладковатый прилив адреналина. Выход. Побег. Хотя бы на вечер. Она отодвинула томик Чехова, который пыталась читать, и пошла к шкафу.
«Элегантное». Ее гардероб состоял из практичных вещей для колледжа и домашней одежды. После долгих мучений она надела черное платье-футляр, купленное когда-то для конференции, и единственные свои «выходные» туфли на каблуке, от которых к полуночи ноги будут гореть огнем. Накрасилась ярче обычного. Перед уходом заглянула в мастерскую. Дверь была приоткрыта. Артем, в защитных очках, строгал доску. Он увидел ее в дверном проеме, замедлил движение, снял очки.
— Выходишь? — спросил он нейтрально.
— Да. К Кате. В бар.
Он кивнул, ничего не сказав, снова надел очки и включил инструмент. Гул вобрал его в себя, отрезал. Она была для него уже невидима. Это ранило сильнее, чем любая ссора.
«Баррель» оказался местом, где деньги текли рекой, а пафос висел в воздухе гуще сигарного дыма. Хрусталь, кожа, низкое освещение, громкая хаус-музыка. Света, пробираясь к столику Кати, чувствовала себя серой молью, залетевшей в витрину ювелирного магазина. Катя сидела в окружении двух подруг (Ольга и Марина, те самые «общие») и какого-то ухоженного мужчины в дорогом свитере. Она была в блестящем платье-комбинации, ее норковая шуба небрежно брошена на соседний стул, как тряпка.
— Наконец-то! — Катя протянула ей руку с длинными ногтями, усыпанными стразами. — Знакомьтесь, это Света, моя подруга детства. Интеллигент, педагог. Света, это Стас.
Мужчина кивнул с вежливой, ничего не выражающей улыбкой. Ольга и Марина выдали узнающие, чуть жалеющие улыбки. «А, это та самая Света, про которую Катя…» — словно говорили их взгляды. Свету усадили, заказали для нее какой-то коктейль с непроизносимым названием. Он был горьким и крепким.
Катя была на взводе. Она говорила громко, смеялась еще громче, заказывала бутылки за бутылкой. Она жаловалась на скуку шопинга, на глупость личного тренера, на назойливость мужа, который «постоянно торчит на каких-то совещаниях». Ольга и Марина поддакивали, делясь своими «проблемами» — муж не купил виллу в Испании, а только аппартаменты; дизайнер испортил цвет кухонного фартука. Света молчала, чувствуя, как ее черное платье футляр сливается с полумраком, делая ее невидимкой. Ее пытались втянуть в разговор.
— Ну как твой Артемчик? Все пилит свои дощечки? — спросила Ольга, и в ее голосе прозвучала та самая снисходительная жалость.
— Работает, — коротко ответила Света.
— Молодец, — сказала Катя, хлопая ее по руке. — Настоящий мужчина-добытчик. Скромный, надежный. Таких сейчас днем с огнем. Правда, днем с огнем и не найдешь, потому что они днем на работе, а вечером… тоже, наверное, на работе. — Она залилась звонким смехом, в котором звенела настоящая, неприкрытая злоба. Злоба к чему? К Артему? Или к самой себе?
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)