Конец июля и август в деревне пахнет свежим сеном и предчувствием осени. Главная работа этого времени – сенокос. У каждой семьи имелся свой надел на дальнем заливном лугу у реки, но были и общие участки, где работали всем миром, по старинке, артелью.
Петр точил литовку старым оселком, и звонкий, поющий звук стали о брусок сливался с его мыслями. Сена теперь нужно больше – две коровы да конь. Надо запасти вдоволь, чтобы до весны хватило. Мысль о двойной ответственности уже не тяготила, а, наоборот, наполняла спокойной уверенностью. Он теперь работал не на себя одного, а на семью.
На общем лугу царила особая, шумная и деловая атмосфера. Мужики шли впереди, взмахивая косами ровными, широкими взмахами. Сочный шелест падающей травы, звон металла – это была древняя музыка труда. В стороне шли женщины и подростки с деревянными граблями. Их задача – ворошить вчерашнюю скошенную и уже подсохшую траву, чтобы она равномерно просыхала.
Среди них работала и Мария. Петр, пройдя свой ряд и выпрямившись, чтобы дать отдых спине, прикрыл глаза от солнца и посмотрел на нее. Мария работала в ряду с другими бабами, в старой, выгоревшей на солнце косынке и простой ситцевой блузе, закатанной по локти. Ее движения граблями были не такими размашистыми, как у некоторых, но удивительно ритмичными и экономичными. Ни одного лишнего взмаха. Она не отставала, методично, словно заведенная, переворачивала зеленую массу, уже начинавшую сереть и пахнуть медом.
И Петр видел то, чего не замечал в первые дни. Какая Мария красивая и статная. Спина, напряженная под тонкой тканью, была прямой и крепкой. Она выглядела не грузной, а сбитой, плотной, как спелое яблоко. Мария была стойкой, выносливой, как сама земля.
Солнце стояло в зените, и на ее лице, на открытом участке шеи, выступили капельки пота. Они искрились, как крошечные алмазы. Пётр любовался своей женой…
Вечером, возвращаясь домой, Петр нес на плече косу, а Мария шла рядом, пахнущая сеном и теплой кожей. Он молча протянул ей фляжку с водой, она взяла, отпила и, вытирая губы, сказала:
– Завтра, наверное, стога метать начнем.
– Угу, – кивнул он. – Успеем до сеногноя. Погода стоит.
Больше слов не было. Они и не были нужны. Общая усталость от хорошей работы была еще одной, прочной нитью, связывающей их.
***
В эти дни их тихое супружеское существование обрело свой первый общий ритуал вечером 19 июля. Петр после ужина не ушел, как обычно, на веранду или в свою комнату, а остался сидеть за столом.
– Сегодня Олимпиаду открывают, – сказал он, глядя на Марию – В Москве. Если дела закончила, давай вместе посмотрим.
Он заметил, что Мария замерла, не зная, как решиться. Но потом кивнула, пошла вместе с ним и несмело присела на краешек стула в его комнате.
Петр щелкнул тумблером. Экран «Рубина» с хрустом вспыхнул, залился яркими светом. И они перенеслись за тысячу километров, в столицу Советского Союза, в Москву…
Они смотрели грандиозное празднование открытия Олимпиады-80 на спортивной арене имени Ленина. Звучала торжественная музыка, тысячи гимнастов в синих костюмах выстраивались в идеальные, живые фигуры. Петр сидел, подперев голову рукой, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Это был размах, который заставлял гордиться даже его, привыкшего к тишине леса и малым масштабам.
– Гляди-ка, – пробормотал он, когда по стадиону понесли огромное полотнище с портретом Ленина. – Весь мир нас теперь видит.
Мария не ответила. Она просто смотрела, завороженная. Ее лицо в голубом свете экрана было по-детски удивленным, беззащитным. И в этот момент Петр понял: он был не один перед этим зрелищем, он делил его с ней. Они были теперь частью этого большого, важного события Родины.
Следующие две недели стали для них временем молчаливого единения. Ритуал закрепился. Телевизор теперь включался каждый вечер ровно в девять.
Они не обсуждали спорт. Они его переживали. Когда советский тяжелоатлет Варданян заходил на рекордную попытку, в доме воцарилась такая напряженная тишина, что слышно было, как трещит накал в кинескопе. Штанга оторвалась от помоста, замерла на выпрямленных руках… Петр не выдержал. Он вскочил, сжав кулаки, и рявкнул в экран:
– Давай, армянин! Держи!
И когда судьи зафиксировали успех, он, смущенно откашлявшись, опустился на стул, бросив на Марию быстрый взгляд. Их взгляды встретились. В его — смущение и озорная искра. Она в ответ улыбнулась. Робко, одними уголками губ.
В другой раз, когда показывали спортивную гимнастику, Мария, не сдержавшись, тихо ахнула:
– Какая красота-то! Прямо как балерины.
Петр ничего не сказал, только согласно кивнул, не отрывая взгляда от экрана. В ее словах не было пафоса, только чистое восхищение, и он его разделял.
Они болели за наших. За пловцов, борцов, гимнасток. Каждая золотая медаль была их маленькой, общей победой. В эти часы у экрана стиралось всё: дневная усталость, его угрюмость, ее робость. Они были просто советскими людьми, гордящимися своей страной. Телевизор стал окном в другой большой мир, но странным образом, он же и сблизил их в их собственном, маленьком мирке.
Их редкие разговоры стали теперь больше, чем хозяйственные обсуждения.
– Завтра, слышал, бокс будут показывать, – мог бросить Петр за ужином, отламывая хлеб.
– А я сегодня в конторе слышала, наши девушки в гимнастике опять золото взяли, – сообщала Мария, и в ее голосе звучала непривычная нотка гордости.
3 августа, вечер закрытия Игр, был особенным. Петр включил телевизор раньше обычного. Настроение было одновременно праздничным и грустным. Они смотрели финальную церемонию, и вот на стадионе появилась огромная фигура олимпийского Мишки. Зазвучала щемящая песня:
На трибунах становится тише…
Тает быстрое время чудес.
До свиданья, наш ласковый Миша,
Возвращайся в свой сказочный лес.
Не грусти, улыбнись на прощанье,
Вспоминай эти дни, вспоминай…
Пожелай исполненья желаний,
Новой встречи нам всем пожелай.
Пожелаем друг другу успеха,
И добра, и любви без конца…
Олимпийское звонкое эхо
Остаётся в стихах и в сердцах.
До свиданья, Москва, до свиданья!
Олимпийская сказка, прощай!
Пожелай исполненья желаний,
Новой встречи друзьям пожелай.
Расстаются друзья.
Остаётся в сердце нежность…
Будем песню беречь.
До свиданья, до новых встреч.
И в это момент тысячи людей на стадионе вскинули головы ввысь, вытирая слезы на глазах…
Петр сидел, не двигаясь, но внутри у него всё сжалось. Это было прощание с чем-то светлым и общим, что две недели объединяло всю страну, а их с Марией – особенно. Он видел краем глаза, как она украдкой смахнула слезу. И его собственная, мужская, непоказная грусть нашла в этой слезе отзвук.
Когда песня отзвучала и экран потух, в доме повисла особая, торжественная тишина.
– Вот и всё, – глухо сказал Петр, вставая. – Закончилось.
– Да… – тихо отозвалась Мария. – Жалко как-то.
Он постоял, глядя на темный экран «Рубина».
– Ничего. Хорошие Игры были. Наши молодцы.
Он сказал это не про спортсменов. Или не только про них. Он сказал это про них двоих. Про эти две недели. Про то, что они – «наши».
***
Праздник в сельском клубе в честь закрытия Олимпиады был шумным, пьяным и душевным. Каждый принес на стол что-то из дома. Кто пироги, кто домашний сыр или колбасу. Да и урожай уже поспел к августу: на столе лежали горками малосольные огурцы, молодая отварная картошка и зелень. Гармонист лихо заводил «Катюшу» и «Олимпийский огонёк».
Петр пришел с Марией. Потому что хотел, и так было правильно. Она сидела рядом с ним за столом, в своем новом, васильковом платье в горошек, которое сшила сама. Мария была тиха, как всегда, но в ее позе не было прежней съежившейся готовности к удару.
Беда пришла, как всегда, с водкой. Николай, брат ее покойного мужа, давно уже ходил мрачнее тучи, посматривая на них со злобой. И вот, разогревшись, он поднялся, пошатываясь, с рюмкой в руке.
– Ну что, земляки! Выпьем за победы наших! – гаркнул он. – И за то, что наши бабы не отстают! Одни за спортсменов болеют, а другие… – он язвительно посмотрел на Марию, – другие за новых мужиков охотятся, пока старые в земле не остыли! Быстро ты, Машка, устроилась. Ваську не успели как следует оплакать, а ты уж в новой избе хозяйничаешь. Нашла себе тихого, да? Бирюка, который за тебя горой встанет?
Смешки вокруг стихли. Мария побледнела, будто ее облили ледяной водой. Она опустила глаза, ее пальцы вцепились в край скатерти.
Петр не шелохнулся. Он медленно поставил свой недопитый стакан морса на стол. В нем все закипело – не слепая ярость, а холодное бешенство. Всё его существо, привыкшее в лесу оценивать угрозу за долю секунды, уже сделало вывод. Слова Николая -это был не просто пьяный бред - это было покушение на то, что он построил с таким трудом. На их тишину. На их покой. На её покой. Это был вызов ему, как хозяину, как мужчине. И на такой вызов отвечают не словами.
– Николай, – сказал Петр, и его голос, спокойный, прозвучал громко в замершем зале. – Заткнись. И сядь.
– А ты кто такой, чтобы мне указывать? – Николай сделал шаг вперед, размахивая рюмкой. – Ты что, за эту… за эту тряпичницу заступаешься? Красавицу себе нашел, нечего сказать!
Больше Петр слов не тратил. Он встал. Медленно, как поднимается медведь. Его движения были лишены суеты. Он сделал два шага, отвел руку Николая с рюмкой и со всего размаху врезал ему в челюсть.
Тот не ожидал такой резкости и мощи. Грохнулся на пол, опрокинув лавку. В клубе повисла звенящая тишина, нарушаемая только хрипом ползающего под столом Николая.
– Кто еще хочет про мою жену что сказать? – спросил Петр, обводя взглядом собравшихся. Его глаза, серые и холодные, как лед, не сулили ничего хорошего. Мужики, многие из которых знали его силу и нрав, отводя глаза, заерзали на лавках. Никто не хотел связываться.
Петр повернулся к Марии. Она сидела, все такая же бледная, но смотрела на него не со страхом, а с каким-то ошеломленным, сияющим изумлением. Он протянул ей руку.
– Пойдем домой.
Она, не глядя ни на кого, вложила свою холодную, дрожащую ладонь в его огромную, твердую руку. Он повел ее к выходу, не оглядываясь на поднимающегося с пола и бормочущего что-то Николая. Спина Петра была прямая, широкая, заслоняющая жену от всего мира.
Они шли домой в тишине августовской ночи, полной запаха степной полыни и далеких звезд. Петр не отпускал ее руку. Он защитил сегодня свою женщину. Свой выбор. Свой дом. Свое право на тихую, общую жизнь, которая начала вызревать между ними, как зерно в колосе. И в тепле ее ладони в его руке, была вся награда, какая ему была нужна.
Первая глава здесь. В конце каждой главы есть ссылка на следующую, так что читать легко)
Как купить и прочитать мои книги смотрите здесь