Вернувшись из клуба, Петр и Мария долго стояли в сенях. Тишина их дома звенела, как натянутая струна. Затем Петр молча скинул куртку, и только теперь, при свете лампочки, Мария разглядела на его костяшках сбитую кожу и тёмную полоску запекшейся крови. Сердце у нее ёкнуло от боли, и на смену умиротворению пришла четкая, привычная потребность действовать.
– Сядь, – сказала она, и голос её звучал непривычно твёрдо. – Давай я посмотрю.
Петр покорно опустился на табурет у стола. Мария принесла таз с теплой водой, кусок чистого полотна, йод из семейной аптечки. Опустилась перед ним на корточки, взяла его руку. Его ладонь была огромная, тяжелая, шершавая, как древесная кора, загрубевшая от работы. Её собственная рука на фоне его ладони казалась детской.
Мария осторожно протёрла ссадины мокрой тряпицей. Петр не вздрогнул, даже когда она коснулась самых болезненных мест. Сидел неподвижно, тяжело дыша, и смотрел куда-то поверх её головы, в темноту окна. Она чувствовала напряжение в его мышцах, ту мощь, которая только что обрушилась на Николая, а сейчас была подчинена её заботливому прикосновению. Это наполняло её странной, новой силой.
Когда она взяла пузырек с йодом, её пальцы дрогнули. «Щипать будет», – предупредила она шёпотом. Он молча кивнул.
Мария нанесла ваткой йод на сбитые костяшки. Он резко, судорожно вдохнул, и его пальцы непроизвольно сжали её руку. Не больно, а крепко, будто ища опору. Его горячая, грубая кожа обжигала её запястье. Мария замерла, подняла на него глаза. И он впервые за весь вечер посмотрел на неё прямо. В его серых глазах не было ни боли, ни злости. Была глубокая, усталая серьезность и что-то ещё… что-то неуловимое и тёплое.
Их взгляды пересеклись. Пальцы оставались сплетёнными. В воздухе между ними повисло неловкое, густое напряжение. Оно было живым, трепещущим, как птица, которую страшно спугнуть. Мария поняла в этот момент то, что сердце её знало с самой драки: он защитил её не из долга хозяина перед жиличкой. Не потому что «так положено». Он встал и пошел в бой, потому что не смог иначе. Потому что она стала для него Его Марией. Его женой.
Она первой опустила глаза, осторожно высвободила руку и закончила перевязку, аккуратно обмотав его пальцы чистым бинтом. Всё было сделано в молчании, но это молчание было наполнено невысказанными словами, которые витали в воздухе, касаясь щёк теплым дыханием.
Петр собирался встать, но она, движимая внезапным порывом, которого сама от себя не ожидала, окликнула его:
– Петр…
Он остановился.
– Тебе… тебе не больно?
Он мотнул головой, в полумраке комнаты не было видно выражения лица, но голос прозвучал мягко:
– Пустяки.
Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах – леса, мужского пота и йода.
– Мария… – произнес он её имя как-то по-новому. – Ты не бойся. Больше никто тебя не обидит.
Она кивнула, не в силах что-то сказать.
Петр медленно поднял здоровую руку и коснулся кончиками пальцев её щеки. Касание было таким легким, таким неуверенным, как будто он боялся сломать хрупкую вещь. И от этого прикосновения по всему телу Марии пробежала волна теплой, сладкой дрожи.
Он держал её лицо в своих шершавых ладонях. Его взгляд спрашивал, а её молчание отвечало. Он сделал ещё один шаг, переступил порог её комнаты и закрыл за собой дверь.
Той ночью было совсем не так, как с Василием. Не было спешки, не было грубости, от которой хочется сжаться и убежать. Петр был неловок, почти робок, как юноша. Его движения были вопросами, а не приказами. Каждое прикосновение он словно проверял: «Можно? Это не больно?» А она, замирая от изумления, открывала для себя, что прикосновения могут быть не унижением, а лаской. Что поцелуи могут не давить, а исследовать. Что его сильные руки, способные свалить медведя, могут быть невероятно бережными.
Когда он раздевал её, она не зажмурилась, не отвернулась, не улетела мыслями в узоры на потолке. Она смотрела на него. Видела его сосредоточенное, серьёзное лицо, тень длинных ресниц на скулах, мягкий отблеск света в глазах. И не чувствовала стыда. Чувствовала себя драгоценностью в его руках.
А потом… потом открылось самое большое чудо. Небольшой дискомфорт сменился странным, тёплым, нарастающим ощущением приятности. Оно шло из глубины, разливалось по всему телу, заставляло пальцы ног непроизвольно сжиматься, а дыхание – сбиваться. Это было настолько неожиданно, так противоречило всему её прежнему опыту, что она вскрикнула – коротко, удивленно. Не от боли, а от потрясения. «Разве так бывает?» – пронеслось в голове. Она думала, что с ней что-то не так, что она не способна на это. «Фригидная», как буркнул как-то пьяный Василий. А оказалось…
Петр услышал её стон, замер, испуганно глянув на нее.
– Что? Я сделал больно? – его голос был полон тревоги.
– Нет… – выдохнула она, и сама удивилась хриплому, незнакомому тембру своего голоса. – Нет… все хорошо.
И чтобы доказать это, она сама, впервые в жизни, сделала движение навстречу. Обняла его за шею, прижалась к его плечу, позволила волнам этого нового, удивительного чувства накрыть её с головой. Это было не обжигающее пламя, а спокойная, целительная волна. Она смывала грязь прошлого, стирала память о грубых руках покойного мужа, о боли и унижении. Каждое осторожное движение Петра, каждый сдержанный вздох строили на руинах её старой жизни что-то новое, прочное и настоящее.
Потом они лежали рядышком в темноте, и Петр по-прежнему держал её, прижимая к себе, будто боясь отпустить. Его дыхание у её уха было ровным и горячим. Мария прислушивалась к стуку его сердца – сильному, неторопливому, и к своему собственному, которое постепенно успокаивалось.
– Спи, – прошептал он, и его губы коснулись её виска.
И она заснула. Не как всегда – чутко, поджав колени к груди, готовая вскочить. А глубоко, спокойно, уткнувшись лицом в его плечо, утонув в его тепле и запахе. Это был сон без снов. Сон полного, абсолютного исцеления. Она была целой. Она была любимой. Она была – его.
Глава 12 Петр. Цельность
После той ночи мир раскололся на два измерения. Ночь – новый, незнакомый континент, который они открывали вместе. С робкой жадностью, они не могли насытиться друг другом. Тело Марии оказалось удивительно мягким, податливым и отзывчивым. А её тишина в темноте была не пустой, а глубокой, как колодец, в который Петр погружался и находил там прохладу и покой.
Днем же они возвращались к привычному хозяйственному ритму, но этот ритм теперь звучал эхом ночи. Они стали единым организмом. Петр чувствовал, что думает за двоих, предугадывая, где ей понадобится помощь, а она, кажется, читала его мысли, принося нужный инструмент, ставя на стол именно ту еду, о которой он только мечтал. Они дышали одним воздухом – запахом скотины, свежескошенной травы и вечернего дыма.
В этом сладком дурмане ночей и ясности дней прошел август. Началась главная ежегодная страда – пришла пора копать картошку. Тяжелейший труд, каторга для спины и рук, который раньше Петр переносил как неизбежную повинность.
Всё началось на рассвете, когда трава была еще в серебристой росе. Петр шел первым с лопатой, втыкая её с глухим стуком под куст, переворачивая пласт земли. И тут же, как его тень, появлялась Мария. Она опускалась на корточки и начинала быстро, ловко обирать клубни, сбрасывая их в ведро. Её движения были отработаны до автоматизма, но теперь в них не было унылой обреченности, а была такая же сосредоточенная легкость, с которой она вышивала.
– Глянь-ка, – говорила она, поднимая картофелину размером с его кулак. – Какая большая.
– Первый год такой урожай, – отозвался он, и в голосе слышалась гордость за их совместный летний труд.
Они работали молча, но это молчание было приятным. Ритм лопаты и шелест картофельной ботвы сливались в общую симфонию труда. Когда солнце поднялось выше и стало припекать, Петр, вспотевший, скинул рубаху. А Мария, поймав его взгляд, вдруг улыбнулась и, сделав вид, что отмахивает комара, провела ладонью по его мокрому плечу. Жест был простой, почти хозяйский, но от него по всему телу Петра пробежал электрический разряд.
Однажды, когда нужно было отнести полное ведро в сарай, он пошёл за ней. В прохладной, пропахшей дровами и землёй темноте сарая он не удержался – обнял её сзади, прижался губами к её влажной от пота шее. Она ахнула, но не вырвалась, а обернулась и, смеясь, тоже поцеловала его – быстро, несмело, в уголок рта. Её губы были солёными от пота. Самый сладкий вкус, какой он когда-либо ощущал! Эти неловкие, как у подростков, поцелуи украдкой в разгар тяжёлой работы были слаще любой ночной страсти. Они были доказательством: любовь живёт не только в темноте, она прорастает сквозь усталость, пот и землю.
Вечера после копки были посвящены переборке урожая. Они выносили стулья во двор, под зажженный фонарь, который отбрасывал желтый, колеблющийся круг света. Между ними стояла корзина с картошкой. Они брали по клубню, счищали крупные комья земли, сортировали: крупные, ровные – на еду, средние – на семена, мелочь и порезанные лопатой – на корм скоту. Пальцы их двигались в такт, иногда касаясь в корзине. Тишину нарушали только редкие реплики: «Эту, гляди, проволочник погрыз» или «А у этой чуть кожица порезана, съедим первым делом». В этом монотонном, почти медитативном занятии была своя глубокая поэзия. Они не просто готовили запасы на зиму, они пожинали плоды своего общего труда, своего союза.
Последним делом нужно было спустить картошку в погреб. Петр забирался в прохладную яму погреба, а Мария подавала ему сверху сетки, аккуратно заполненные отборной картошкой. Он принимал их и укладывал на полки, выстроенные ещё отцом. «Подавай!» – кричал он снизу, и она, смеясь, опускала очередную порцию. В этом простом взаимодействии была полная, абсолютная цельность. Он – внизу, принимающий. Она – наверху, дающая.
Когда последний мешок был убран, а погреб прикрыт ветхими одеялами от зимних морозов, Петр почувствовал не просто облегчение, а необходимость отметить окончание страды. Не так, как это делали другие мужики – бутылкой водки под последним кустом. Выпить он мог, конечно, но это было бы каким-то чужим, ненужным праздником. Ему хотелось чего-то своего. Для нее.
И он придумал своё. В субботу запряг Рыжку в лёгкие дрожки и с азартом сказал Марии:
– Собирайся. В райцентр поедем.
Она удивилась, но спросила лишь:
– Надолго? Кто коров подоит?
– До вечера всё успеем.
Дорога в райцентр была долгой и неровной от подсохших луж, но он не замечал ухабов. Он видел, как Мария сидит рядом, пряча лицо от ветра в платок, как её глаза разглядывают мелькающие поля и перелески. Он вез свою жену. Это осознание наполняло его спокойной гордостью.
В универмаге райцентра, в отделе тканей, царила та же скудная советская реальность: блёклый ситец, сатин, байка для пелёнок.
Сначала Петр предложил Марии прикупить ниток-мулине для вышивки и мотки шерстяной пряжи для вязания. Она с наслаждением перебирала нитки, придирчиво рассматривала шерсть. Видя одобрение в глазах Петра, она набрала столько материалов для рукоделия, что должно было хватить на всю зиму. Тут же нашлись крючки и новые спицы для вязания.
А потом Петр повел её дальше. На самом дальнем прилавке, под стеклом, лежали самые дорогие ткани. Мария ахнула, увидев шелковистый креп-сатин, бледно-розовый, как яблоневый цвет.
Увидев реакцию жены, Петр лишь улыбнулся.
– Дайте вот этот, – сказал Петр продавщице, указывая пальцем на шёлк. Эта ткань была непрактичной, не для работы в огороде. Совершенно бесполезной с хозяйственной точки зрения. И потому – идеальной.
Мария, стоявшая рядом, остолбенела.
– Петр, зачем? Это же так дорого!
Он не стал слушать. Продавщица завернула ткань, хитро поглядывая на деревенскую пару. Петр расплатился, взял сверток и, выходя из магазина, вручил его ей.
– На, – сказал он, глядя куда-то мимо, на телеграфные столбы. – Тебе пойдёт. Мало ли, пригодится.
Всего несколько слов. Но в них было всё: нежность, признание. Он видел в ней Женщину, для которой можно купить красивую, бесполезную вещь просто потому, что она ей пойдет. Потому что он хочет видеть её в новом платье. Потому что он любит её.
Они ехали обратно, и Мария, сжимая свёрток, молчала, но Петр видел, как глаза её светятся.
Солнце, клонясь к закату, било ей в лицо косым лучом. И этот луч совершил чудо. Бесцветные, «соломенные» волосы вспыхнули чистым, теплым золотом. Они светились изнутри, как спелая пшеница, и вокруг её головы образовалось сияние, легкий, невесомый нимб. Её веснушки на переносице казались россыпью крошечного золотого песка. А глаза – те «лужицы» непонятного цвета, в которых он когда-то не мог разглядеть дна, сейчас были ясными. Серо-голубыми, как лесное озеро в ясный безветренный день – глубокими, спокойными, отражающими небо. Озеро, в которое можно смотреть вечно и видеть в нём отражение всего своего мира, и всю его, Петрову, душу.
Любовь. Слово, которое он раньше считал слащавым и ненужным, обрушилось на него, как закон природы. Так же неумолимо и просто, как смена времен года. Он любил тишину Марии, в которой был покой. Её руки, умевшие и картошку выкопать, и нежный шов сделать. Её стойкость, с которой она вынесла всё и не ожесточилась. Он любил её запах – теплый, молочный, с оттенком свежего хлеба и её кожи. Любил, как она поёт себе под нос за работой. Любил её доверчивость, с которой она сейчас прижалась к нему, держа этот дурацкий кусок ткани.
Это чувство переполняло его не бурным восторгом, а мощной, тихой, как течение глубокой реки, энергией счастья. Оно наполняло каждую клетку, делало твёрже шаг, яснее взгляд. Он чувствовал себя не просто мужчиной, а человеком. Полным, цельным. И всё это – из-за неё. Из-за этой золотоволосой, сероглазой, некрасивой и прекраснейшей на свете женщины, которая сидела рядом и была его женой, его любовью, его настоящим и будущим.
Он взял вожжи в одну руку, а другой обнял её за плечи, притянул к себе. Она не сопротивлялась, положила голову ему на плечо.
– Спасибо, – прошептала она.
Он лишь крепче сжал её. Слова были не нужны. Всё и так было ясно. Так же ясно, как и то, что завтра они вместе пойдут кормить скотину, а через месяц будут вместе рубить капусту. Вместе. До конца.
Продолжение следует...
Первая глава здесь. В конце каждой главы есть ссылка на следующую, так что читать легко)
Как купить и прочитать мои книги смотрите здесь